Владимир БОНДАРЕНКО 50 КРИТИКОВ ХХ ВЕКА. ПРОДОЛЖЕНИЕ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Владимир БОНДАРЕНКО 50 КРИТИКОВ ХХ ВЕКА. ПРОДОЛЖЕНИЕ

(начало в №1,2-2011)

24. Виктор Борисович Шкловский (12(24).01.1893, Санкт-Петербург – 5.12.1984, Москва).

К Виктору Борисовичу я часто заходил домой со своими первыми литературными опытами. Не знаю, как сейчас, но тогда именитые писатели, как правило, встречали зелёную молодежь охотно, делились рассказами, подписывали книги. Я, увлечённый тогда авангардом, расспрашивал его о старых друзьях футуристах, об опоязовцах, в целом, о русском авангарде. Впрочем, он и сам до конца дней своих даже по стилю был авангардистом. Шкловский рано проявил интерес к искусству (по собственному признанию, ещё в гимназии он писал прозаические сочинения и работы по теории прозы). Первая публикация его увидела свет в журнале "Весна" Н.Г. Шебуева (1908). Сменил несколько учебных заведений, прежде чем окончил гимназию и поступил на филологический факультет Петербургского университета, где проучился три года, параллельно занимаясь в художественной школе Л.В. Шервуда.

Виктор Шкловский много пишет о литературе, живописи, театре, массовых зрелищах, цирке, отстаивая независимость художественной сферы от идеологии: "Искусство всегда было вольно от жизни, и на цвете его никогда не отражался цвет флага над крепостью города".

Важнейшую роль Шкловский сыграл в истории группы "Серапионовы братья", в состав которой вошли некоторые из его слушателей по студии при издательстве "Всемирная литература" и по Литературной студии Дома искусств. Он – не только автор первой статьи о "серапионах", но активный участник собраний, хотя и не являвшийся формально членом группы (по одним источникам получивший прозвище "брат скандалист", по другим – "брат беснующийся"), благодаря его старания увидел свет сборник "Серапионовы братья. Альманах первый" (1922). Признавая своё влияние на "серапионов", Шкловский уточняет: "Лунц, Слонимский, Зильбер, Елизавета Полонская – мои ученики. Только я не учу писать; я им рассказал, что такое литература".

Он становится ведущим литературным критиком Левого фронта искусств, сближается с Маяковским. Заимствовавший короткую фразу из русского газетного фельетона, в частности, у журналиста и публициста В.М. Дорошевича, а некоторые интонационные ходы у В.Розанова, Шкловский выстраивает текст не согласно линейной логике изложения, а следуя за собственными ассоциациями, иногда напрочь удаляясь от предмета разговора, чтобы неожиданно к нему вернуться. Автор поясняет: "Конь ходит боком… Много причин странности хода коня, и главная из них – условность искусства… Вторая причина в том, что конь не свободен – он ходит вбок потому, что прямая дорога ему запрещена".

27 января 1930 в "Литературной газете" была опубликована статья Шкловского "Памятник научной ошибке", воспринятая многими как сдача позиций и капитуляция. Осуждение автором формализма и своей роли в нём не столько свидетельство о разочаровании в самом методе, сколько о не совсем удачной попытке заявить о лояльности. Впрочем, это совмещение приёмов авангардизма и кроткого служения начальству далее были характерны для него всю жизнь. Шкловский много ездит по стране, участвует в горьковских начинаниях, входит в авторский коллектив по написанию истории Магнитостроя, осенью 1932 отправляется на Беломорско-Балтийский канал. Именно тогда родился один из самых известных афоризмов Шкловского. На вопрос сопровождавшего его чекиста, как он себя здесь чувствует, он ответил: "Как живая лиса в меховом магазине".

Вновь расцветает в период хрущёвской оттепели. Выходят практически все его былые книги, новые мемуары, статьи. Способствовали популярности и многосерийные телевизионные фильмы "Жили-были" (1972) и "Слово о Льве Толстом" (1978), по сути, развёрнутые монологи Шкловского, зафиксированные на плёнку.

Государственная премия СССР за 1979 подтвердила высокое официальное признание Шкловского и отсутствие претензий к нему со стороны государства. Теперь он – почётный реликт, современник давно ушедшей эпохи, – мнение, которое сам он пытался опровергнуть, свидетельство чему – постоянный труд. Последние, вышедшие прижизненно, книги – "Энергия заблуждения" (1981) и "О теории прозы" (1983) – коллаж из воспоминаний и теории литературы, фрагменты бесед "под магнитофон".

25. Корнелий Люцианович Зелинский (6(18).1.1896, Москва – 25.2.1970, там же). Советский литературовед, литературный критик, доктор филологических наук (1964). У нас, в Литературном институте, он преподавал и даже вёл какой-то семинар. Я его помнил, как главного идеолога конструктивизма, вдохновителя поэм Сельвинского.

Сын инженера, окончил московскую 4-ю гимназию и философское отделение Московского университета; после Октябрьской революции работал в "Известиях кронштадтского совета" и в других советских изданиях, был секретарем Малого Совнаркома Украины. Зелинский был одним из главных руководителей русского литературного конструктивизма, организатором ЛЦК ("литературного центра конструктивистов"), его основным теоретиком и литературным критиком. Значение конструктивизма критик расценивал, как общее мироощущение нашей "переходной к социализму" эпохи: "Это стиль эпохи, её формирующий принцип, который мы найдём во всех странах нашей планеты, где есть человеческая культура, связанная теми или иными путями с культурой мировой". В этом смысле, конструктивистом можно считать Александра Проханова. Да и многих других современных авторов.

В годы репрессий, спасая себя, обрушился на невинного Олешу, требуя от него пролетарских произведений. А.Белинков писал: "После "Зависти" Юрия Олешу ругали долго и дружно, и от души желали ему всяческих благ. Один замечательный негодяй – известный советский критик Корнелий Зелинский, даже "видел Олешу во сне". Критику снилось, что именно надлежит предпринять, чтобы Олеша начал, в конце концов, писать, как следует. Ему желали добра. И только добра".

Зелинский одним из первых, ещё в конце советского времени, старался вернуть литературе имя Николая Гумилёва. Похоронен на кладбище в Переделкино.

26. Леопольд Леонидович Авербах (1903 – 14 августа 1939). Один из главных палачей русской литературы, главный редактор журнала "На литературном посту", из тех, кто и опорочил славное имя литературного критика. После его критических погромов шли аресты. (К счастью, после моих погромов шишки сыплются на меня одного.) Проводил в журнале политику вытеснения писателей, которых считал "попутчиками". Был прообразом агрессивного литературного критика в романе Булгакова "Мастер и Маргарита". Со многими другими палачами русского народа был арестован в 1937 году и расстрелян в 1939, посмертно реабилитирован.

Леопольд Авербах родился в Саратове. Отец – Леонид Исаакович Авербах, владелец пароходной компании на Волге. Мать – Софья Михайловна (1882-1951), сестра Якова Свердлова. Из пятого класса гимназии уходит на комсомольскую работу, избирается членом ЦК комсомола I созыва. Затем – секретарь Московского комитета РКСМ, редактор "Юношеской правды" (1920). Работает за границей по линии Коммунистического Интернационала молодёжи.

По возвращении из-за границы Авербах редактирует журнал "Молодая гвардия", газету "Уральский рабочий"; член редколлегии "На посту", а с основания журнала "На литературном посту" – его ответственный редактор. Один из основателей РАППа.

Из критических работ Авербаха наиболее известны его дискуссии: с Воронским – о возможности существования пролетарской литературы, с Плетнёвым – о сути пролетарской культуры и пролеткульте. До 1937 – 1-й секретарь Орджоникидзевского райкома ВКП(б) (Свердловская область).

27. Владимир Владимирович Ермилов (16.10.1904, Москва – 19.11. 1965). Литературный критик, лауреат Сталинской премии (1950). Образование получил на факультете общественных наук Московского государственного университета (1924). В 1927 вступил в ВКП(б). В конце 1920-х гг. был редактором издательства "Молодая гвардия", с 1928 один из лидеров РАППа (Российская ассоциация пролетарских писателей). Прославился как самый беспринципный критик. Русский вариант Леопольда Авербаха. Его доносы и статьи, напоминавшие те же доносы, стали причиной ареста многих литераторов. В 1946-50 главный редактор "Литературной газеты", приближённый А.А. Жданова. До 1953 пользовался огромным влиянием в литературных и окололитературных кругах. Его дочь, Елена Ермилова, была замужем за Вадимом Кожиновым. Но, как мы знаем, дети за отцов не отвечают. И попытки перенести на Кожинова тень Ермилова крайне неудачны.

Ермилов громил всех, от Маяковского до Александра Грина. Всем помнится блестящая статья Марка Щеглова, написанная в защиту Грина от нападок Ермилова. Маяковский в своей посмертной записке написал: "Жаль, с Ермиловым не доругался".

Проводил "линию партии" в литературе. Непременный участник всех "проработочных кампаний" 1920-1960-х гг. В конце 1920-х травил В.В. Маяковского вместе с командой борцов против "кумачёвой халтуры", "фальши" и буржуазного идеализма попутчика". Ермилову приписывается выражение "маразм крепчал".

В феврале 1963 года Корней Чуковский записал в дневнике: "Вчера был у меня Паустовский. Уже поднимаясь по лестнице, он сказал: "Читали – насчёт Ермишки?" В "Известиях" как раз вышла последняя шумная разгромная статья Ермилова против мемуаров Эренбурга, но уже и названная по-оттепельски "Необходимость спора". В мемуарах И.Эренбурга, при всех их достоинствах, есть внутренние противоречия, в известной мере нарушающие художественное единство и целостность. Писатель "не видит, как искало себя искусство революции: выдвигает на первый план искусство модернизма..." Впрочем, не нужен был Ермилову ни романтизм Александра Грина, ни подлинный реализм того же Андрея Платонова. В позднее брежневское время роль Ермилова при дворе играли такие якобы критики, как Юрий Суровцев и Виталий Озеров, следившие за всеми нашими отступлениями от марксизма. Но, надо сказать, они были куда более серые и бездарные, чем пламенный пролеткультовец, палач литературы Ермилов.

28. Александр Николаевич Макаров (19.2(3.3).1912, Москва – 2.12. 1967, там же). Русский критик, первый защитник после пятидесятых годов подлинного реализма, литературный отец Виктора Астафьева. Выступал со статьями о литературе советского периода (Я.В. Смеляков, А.Т. Твардовский и др.), Сборники: "Воспитание чувств" (1954), "Серьёзная жизнь" (1962), "Критик и писатель" (1974) и др. Переписка с Макаровым легла в основу повести В.П. Астафьева "Зрячий посох".

Споры о поколениях советских писателей, прежде всего о "четвёртом поколении" (определение А.Макарова и Ф.Кузнецова) – "молодой прозе" и поэзии. Опасения критиков более старшего возраста относительно разрыва и противопоставления поколений, чрезмерного, по их мнению, увлечения модернизмом и "серебряным веком" русской литературы, ориентации на литературу Запада. Поддержка Н.С. Хрущёвым критики в адрес "мальчиков". Особая позиция А.Н. Макарова: реальная помощь талантливой молодёжи, близкой широкому читателю (работы "Строгая жизнь", "Через пять лет", "Виктор Астафьев" и др.), и возражения против некритической веры в "написанное", незнания жизни, поспешных однозначных заключений. Путь критика от брошюры о лакировочных романах С.Бабаевского (1951), не лишённого конъюнктурности "Разговора по поводу" к обстоятельным и объективным исследованиям 60-х гг. Его основные интересы: поэзия, военная проза, творчество молодых. "Центристская" позиция критика, выступления с точки зрения многомиллионной читательской массы. Взвешенные, подробно обоснованные оценки. Манера раздумчивой, неторопливой беседы с читателем.

29. Вячеслав Клавдиевич Завалишин (Казанцев) (13.10.1915, Петроград – 31.05.1995, Нью-Йорк). Ведущий критик второй, послевоенной, эмиграции. Я очень хорошо знал его, переписывался с ним до конца жизни. В американских газетах "Русская жизнь" и "Новое русское слово" он опубликовал две статьи обо мне. Последняя его работа – о творчестве Александра Проханова.

Окончил историко-филологический факультет Ленинградского университета. Во время Второй мировой войны попал в плен и оказался в Германии. В 1951 переселился в США. Работал при Колумбийском университете над материалами о ранней советской литературе. Также занимался изучением православной иконописи. Печатался в газете "Новое русское слово" (Нью-Йорк), журнале "Новый журнал" (Нью-Йорк) и в др. изданиях.

Известный литературный и художественный критик, поэт и журналист, почётный член Института русской культуры в Лос-Анджелесе – Вячеслав Завалишин принадлежал к уже почти исчезнувшему поколению зарубежных литераторов, живших исключительно на средства, заработанные литературным трудом. Интенсивно работал до самой смерти: писал рецензии, делал обзоры художественных выставок, был автором огромного количества литературоведческих и искусствоведческих статей и предисловий к книгам прозаиков и поэтов, писал скрипты для радиостанции "Свобода" на темы литературы и искусства и печатался в серьёзных зарубежных периодических изданиях – "Новый журнал", "Грани" и др. Последний период жизни примыкал к патриотическому направлению русской эмиграции, но по болезни переехать в Россию уже не мог.

От пятидесятых до восьмидесятых годов он был неизменным посетителем нью-йоркских эмигрантских литературных собраний, выставок, концертов и вечеров поэзии. Приходил не только потому, что писал об этих событиях в зарубежной прессе (40 лет Завалишин был постоянным корреспондентом старейшей русской нью-йоркской газеты "Новое русское слово"), но и потому, что это была его стихия, его образ жизни, без которого он не мыслил своего существования. Тяга к культурным ценностям – будь то литература или изобразительное искусство – не иссякла у него до конца жизни. Завалишин был знаком со всеми выдающимися деятелями русской культуры в эмиграции, а некоторых знал ещё на родине. "Судьба моя сложилась так, что я, начинающим репортером и студентом, встречался с Казимиром Севериновичем Малевичем. Это не было дружбой – просто доброе знакомство", – писал он в своей книге о Малевиче ("Малевич. Мысли о жизни и творчестве". Н-Й., 1991).

В Германии он занялся редакторской и издательской деятельностью: в Мюнхене в конце 1945 года под его редакцией и с его вступительной статьей выпущен "Конёк-Горбунок" Ершова, а в 1946 году он написал и издал небольшую работу об Андрее Рублёве. Тогда же появился и томик стихов Есенина с предисловием издателя – Вячеслава Завалишина. Говорили, что он потомок декабристов и кто-то в его роду был адмиралом. К концу жизни – больной и весьма тучный (сказывалось пристрастие к алкоголю), с трудом передвигающийся, но с красивой головой в шапке седых волос, с насмешливым, живым взглядом блестящих тёмных глаз, он всё так же, как и в молодости, производил внушительное впечатление.

Всю жизнь Вячеслав Клавдиевич (или Слава, как до конца жизни звали его друзья) бедствовал и жил в нищете. Увы, все деньги, как правило, пропивал. Хорошую прибыль получил лишь один раз, издав книгу русских переводов Нострадамуса (кстати, у нас она выходит даже без имени переводчика). Книга первый раз вышла в 1974 году. Первое издание Нострадамуса было молниеносно распродано, распродалось и второе. В России эта книга выходила в нескольких издательствах, а в "Раритете" её выпустили астрономическим тиражом: 150.000! Сам Завалишин не получил ни копейки. Кстати, то же самое произошло и с изданиями книг Григория Климова.

30. Андрей Донатович СинЯвский (1925, Москва – 25.02.1997, парижский пригород Фонтенэ-о-Роз). Родился в коренной русской семье в Москве, во время Великой Отечественной войны служил радиомехаником на военном аэродроме, после войны окончил филолический факультет МГУ, там же защитил кандидатскую диссертацию. Работал в Институте мировой литературы, одновременно преподавал в МГУ. Хороший знакомый Вадима Кожинова, который во времена их общей молодости был куда большим вольнодумцем, чем Синявский. Позже они встречались у нас, в редакции "Завтра", где сотрудничали и один, и другой. За публикацию на Западе прозаических произведений вместе с Юлием Даниэлем был арестован и осуждён на 7 лет на первом знаменитом послесталинском "литературном" процессе в 1966 г.; после досрочного освобождения (в 1972 году) Синявский эмигрировал во Францию, где стал профессором Сорбоннского университета. Почётный доктор литературы Гарвардского университета (США).

Автор многих романов и повестей, но начинал Андрей Донатович с блестящей критики, и продолжал оставаться литературным критиком всю жизнь. Я хорошо знал его, останавливался в Париже в их гостеприимном доме, позже там целый год жил, занимаясь в сорбоннской магистратуре, мой старший сын Григорий.

С начала 1960-х – один из ведущих критиков журнала "Новый мир". Автор множества статей, посвящённых творчеству литераторов, выпавших в своё время из официального мейнстрима советской литературы или не вписавшихся в него полностью. Самая нашумевшая критическая статья Синявского "Что такое социалистический реализм?" (1957, "Самиздат"), в которой провозглашается примат фантастики для развития новой советской литературы. Синявский известен также как автор двух вызвавших бурную полемику книг о А.Пушкине и Н.Гоголе – "Прогулки с Пушкиным" (1975, Англия) и "В тени Гоголя" (1975, Англия).

Отбыв наказание почти полностью (он был освобождён досрочно летом 1971, за 14 месяцев до конца срока), Синявский эмигрировал во Францию. Жил под Парижем, преподавал в Сорбонне, писал и публиковал в созданном специально для него его неукротимой женой Марией Васильевной Розановой журнале "Синтаксис" эссеистику, литературоведческие статьи и книги, мемуары. Сразу же резко разошёлся и с "Континентом" Владимира Максимова, и почти со всей эмиграцией. Его независимые и резкие литературные и политические суждения неоднократно вызывали бурную, доходившую до скандалов полемику в эмигрантской прессе.

Резко не принял перестройку и ельцинский режим. Даже сблизился с Максимовым, чтобы в октябре 1993 года подписать совместный протестный документ. Стал активно сотрудничать в газете "День" и "Завтра", со всей патриотической интеллигенцией. Я записал несколько бесед с Андреем Донатовичем, он был похож на кряжистого сибирского дедушку. С конца 1980-х печатался на родине, часто приезжал в Москву; выступал в средствах массовой информации с острой критикой политических реалий России 1990-х. Его фантастический реализм продолжили в России Анатолий Ким, Владимир Орлов, Павел Крусанов и другие.

31. Владимир Яковлевич Лакшин (6.05.1933, Москва – 26.07.1993, там же). Русский литературный критик, литературовед, прозаик, мемуарист. Академик РАО, доктор филологических наук. Автор свыше десяти книг критики, прозы, мемуаристики, трёхсот статей в разных жанрах, автор известных телевизионных программ о русских классиках. В 1955 закончил филологический факультет МГУ. В 1960-е годы – первый заместитель главного редактора журнала "Новый мир", ближайший соратник А.Т. Твардовского. Назначение его своим замом Александр Трифонович рассматривал как условие и гарантию дальнейшей жизни "Нового мира". Более того, В.Лакшина Твардовский прочил в свои преемники (запись от 13 марта 1967 года), а в самый сложный период 1969 года готов был жертвовать практически всеми сотрудниками журнала, кроме Владимира Яковлевича. По мнению многих, Лакшин был символом и главным идеологом "Нового мира". Владимир Лакшин приветствовал повесть А.Солженицына "Один день Ивана Денисовича" и его рассказ "Матрёнин двор", поддерживал произведения В.Сёмина, В.Быкова и других опальных писателей. Последние годы жизни Владимир Лакшин сблизился с критиками-почвенниками, пересмотрел отношение к патриотической литературе. Мне приходилось в тот период часто с ним общаться, и могу сказать, Владимир Яковлевич высоко ценил всю деревенскую прозу, поэзию Рубцова и Кузнецова. Как пишет Юрий Павлов: "В записи от 5 декабря 1971 года даётся совершенно неожиданный диагноз разгрома "Нового мира", который не встречается в статьях и мемуарах самого Лакшина, его единомышленников и противников. Главным виновником случившегося называется не власть, не Ю.Мелентьев, не "молодогвардейцы", не авторы известного письма (привожу наиболее расхожие версии), а либеральная интеллигенция, предавшая журнал: "Новый мир" и в самом деле был пригашен вовремя. Либеральная интеллигенция, напуганная в 68 г., уже отшатнулась от него, с раздражением смотрела, как мы всё ещё плывём, будто в укор ей".

В предсмертной статье "Россия и русские на своих похоронах" (1993) выступил против русофобии: "Как многие другие люди моей генерации, я был взращён так, что мне претит всякий оттенок агрессивного национального чувства: антитюркизм, антисемитизм, антиамериканизм. И русский шовинизм мне враг. Но примите уж как угодно, как причуду или национальный предрассудок, но мне почему-то хочется, чтобы к понятию русского – русского характера, русской культуры, русской литературы – относились хотя бы с минимумом уважения и справедливости… В изнурительной полемике "патриотов" и "демократов" всё более поляризуются ценности либерального "цивилизованного мира", западного понятия о свободе – и представления как об исходной ценности о своей стране – отчизне, родине. Эта дилемма мне кажется ложной. Я не мыслю родины без свободы, но и свободы – без родины. Тем более что Россия, по моим наблюдениям, не собирается без времени отдавать Богу душу, рассеиваться по другим народам и терять имя. Судя по всему, она и на этот раз переживёт критиков, примеривающих по ней траур. Катафалк заказывать рано" (Владимир Лакшин. Литературно-критические статьи, с.668-670). В своём развитии Владимир Лакшин по сути повторил путь основателя "ордена русской интеллигенции" В.Белинского. Если в последний год жизни "неистового Виссариона" друзья-западники упрекали своего лидера в "тайном славянофильстве", то Владимир Яковлевич Лакшин итоговой статьёй "Россия и русские на своих похоронах" дал повод "левым" для многих обвинений. Русофильство – самое мягкое из них. Скажем спасибо критику за его прозрения на краю жизни. Похоронен на Новодевичьем кладбище.

32. Владимир Николаевич Турбин (28.07.1927, Харьков – 1993, Москва). Блестящий критик-эссеист, литературовед, педагог. Последователь М.М. Бахтина. Преподавал в Московском университете. В трудах по русской литературе 19 в., критических статьях (в том числе о современном искусстве), отмеченных парадоксальностью мышления, часто полемичных, – поиски метода научно-художественного анализа литературы, проблемы исторической поэтики, диалога культур, жанровых архетипов: книги "Товарищ время и товарищ искусство" (1961), "Пушкин. Гоголь. Лермонтов" (1978; исправленное и дополненное издание – 1998), "Герои Гоголя" (1983), сборник статей "Незадолго до Водолея" (1994); фантастический роман "Exegi monumentum" (опубликован в 1994).

Владимир Турбин в своей книге "Товарищ время, товарищ искусство" проделал такой эксперимент. Он выписал и поставил рядом строчки из Пушкина и Лермонтова, содержащие слово "жизнь". Получилось очень выразительное сопоставление двух великих поэтов. У Пушкина "жизнь" чаще всего употребляется в контексте светлого, восхищённого мировосприятия. У Лермонтова же, напротив, с "жизнью" связано нечто мрачное, трагическое.

Мы все в юности зачитывались статьями Бахтина в "Молодой гвардии". Кстати, замечу, он – не "новомировец", а "молодогвардеец". Хотя это была ещё иная "Молодая гвардия", но без всякого налёта диссидентщины. Худощавым, стройным был до самой старости.

Когда стали заворачивать его статьи в литературных журналах (а я тогда волею судьбы попал в театральный мир), я стал печатать его в "Современной драматургии", пожалуй, самом вольнодумном журнале позднебрежневского времени. В 1980-е годы Турбин, как считает Игорь Золотусский, "выступает в роли дразнителя нравов на страницах альманаха "Современная драматургия", чему я был только рад. В.Огрызко пишет: "Он предаётся филологическим играм, как всегда, привлекая зрителя, читателя и подписчика. Живой ум В.Турбина легко обращается с идеями, он перебрасывает их, жонглирует ими, как актёр в цирке своими булавами и, веселя публику, забавляет её, заставляет иногда задуматься о серьёзных вещах … В.Турбин часто перебарщивает, но ему можно простить: он делает это талантливо". Если он и был маргиналом, то тогда все талантливые критики, включая погромщика Ермилова, были тоже маргиналами. Писать, как Григорий Бровман или Юрий Суровцев, было неинтересно и скучно. Он и на самом деле писал то, что хотел. "Путь к свободе. Путь к Богу. Выстрадал, добился: говорил то, что душою хотел сказать". Интересна его мысль: "Осеняет: наша национальная гордость – "Слово о полку Игореве", песнь о некоем поражении, уж я бы сказал, о конфузе. А петь свои победы мы, русские, решительно не умеем и как-то даже и не желаем, не стремимся. Грубо, очень, очень условно: мазохисты мы. Конфуз, поражение, страдание – это да, это наше, это мы любим, и здесь мы раскрываемся. Уж Фадеев и тот продолжил традицию: "Разгром". А победы, триумфы – ни-ни: подсознательно понимаем, что не в них – счастье... А социалистическое искусство требует как раз триумфальности, победоносности. И вот – пыхтим, радеем, искренне даже стараясь победоносность изобразить. Поверхностные либеральные нападки на социалистический реализм, пикировка с ним, – пикировка с призраком, с какою-то потугой, интересной даже по-своему. Но нападки эти всё-таки не случайны: нападают на то, что всего прежде бьёт в глаза – воспринимается как искусственный обрыв традиции..." На самом деле, в русской литературе так и есть. Великая военная наша проза – вся под Москвой и Сталинградом, и ни одного великого романа о взятии Берлина. Мы как бы выше наших побед.

33. Вадим Валерианович Кожинов (5.07.1930, Москва – 25.01.2001, Москва, Введенское кладбище).

"Я, Кожинов Вадим Валерианович, родился в Москве 5 июля 1930 года в семье служащего. Отец – Кожинов Валериан Фёдорович, мать – Кожинова Ольга Васильевна, домохозяйка. В 1948 году окончил среднюю школу и поступил в Московский университет на филологический факультет. После окончания университета учился в аспирантуре Института мировой литературы. С 1957 года работаю сотрудником отдела теории литературы в этом институте. В 1958 году защитил кандидатскую диссертацию", – писал он в своей автобиографии.

Вадим Кожинов написал более 30 книг, основные работы посвящены вопросам теории литературы, русской литературе XIX века, современному литературному процессу (в первую очередь поэзии), истории России. Ведущий русский национальный критик и русский идеолог конца ХХ века. Ему многие завидовали и завидуют до сих пор. Молодой прозаик Лидия Сычёва повторив мнение своих старших коллег, назвала его еврейским критиком. В свою очередь, еврейские либералы на дух не переносят имени Кожинова. Можно сказать, он царил в русской критике. Что ещё надо?

Был я как-то у него дома... Вадим и говорит: "Володя, бросаю критику, обращаюсь к истории России. Это сейчас важнее". И оказался прав. Сегодня мало кто читает критические книги Кожинова, его историческую национальную публицистику читают все. В статьях и книгах В.В. Кожинова сочетались патриотизм и "незашоренность" мышления таким образом, что его авторитет признавался даже идейными противниками. Удивительно, но его никогда не брала в свой плен старость. Немало крупнейших талантов по причине возраста начинают где-то во второй половине жизни постепенно затухать. А Вадим Валерианович был всегда для всех – живым талантом, живым творцом, живым мыслителем. Какая-то тайная энергия всегда подпитывала его совсем не богатырское тело. Эта энергия – его неустанный поиск. Если бы не Вадим Кожинов, русская литература не досчиталась бы множества талантов. Может быть, мир до сих пор мало что знал о Михаиле Бахтине. Может, не сложилось бы ярчайшее поэтическое явление ХХ века – "тихая лирика", и не приобрели бы всенародную известность стихи Николая Рубцова, Анатолия Передреева, Владимира Соколова, Станислава Куняева? Я не знаю более чуткого к поэтическому слову литературного критика, чем Вадим Кожинов. Он – один из тех, кто уже в течение десятилетий определял истинную иерархию литературных ценностей нашего века. Часто его не столько беспокоили собственные труды, сколько тревожили задержки с публикациями молодых талантливых русских поэтов, "птенцов кожиновского гнезда". Попасть в кожиновскую орбиту – означало попасть в русскую литературу. Только таланта художнику на Руси часто бывает мало – одному нужна поддержка, другому – чей-то мудрый опыт, многим – добрая память. Вот Кожинов и собирал воедино, охранял, очищал от забвения творцов русской культуры. Он дал новое дыхание многим полузабытым строкам из Золотого века русской литературы. Баратынский и Тютчев совсем по-иному стали звучать для сотен тысяч читателей после блестящих исследований Кожинова. Думается, останутся надолго в нашей литературе собранные им поэтические антологии. Может быть, эта сверхчувствительность к слову, к истории и дала ему раньше многих из нас ощущение нарастающей в обществе катастрофы? Ещё задолго до "перестройки" он, признанный литературовед и критик, вдруг с головой ушёл в изучение русской истории. Ему надо было понять прошлое, чтобы познать будущее. Вадим Валерианович как-то мистически предвидел уже всю законченность и исчерпанность века революций и войн и задался целью показать будущим читателям третьего тысячелетия истинную картину ХХ века, всех его загадочных и трагических страниц. И он успел написать свой двухтомник "Россия. ХХ век". Он успел стать гражданином третьего тысячелетия и передать согражданам свои сокровенные знания о минувшем.

Вадим Валерианович был лёгкий в общении, душевный и весёлый человек. Мы помним его гитару, его русские романсы. При этом, безусловно, он был человеком мужественным. Ему бы – быть академиком, а он долгие годы никак не мог довести до защиты свою докторскую, мешали явные и тайные недоброжелатели, мешало звание русского патриота, от которого Вадим Валерианович никогда не отрекался. В конце концов, он победил. Победил и в жизни, и в науке, и в литературе. Никто не назовёт его неудачником. Вадим Кожинов оставил все свои знания, свои книги, своих талантливых питомцев – России и русской культуре.

(продолжение в следующем номере)