Глава 8 Женская юбка в заводском цехе

Ликбез не только породил делегаток, но и открыл вообще дорогу к радикальному и довольно быстрому улучшению условий труда для всех советских женщин. Обычно тема условий женского труда подается в очень зауженном виде, только как льготы и привилегии, связанные с материнством, вроде запрета труда на вредных производствах, отпуска по беременности и родам и другие тому подобные меры. Между тем, в сталинские времена улучшение условий женского труда явно понималось гораздо шире. В этот вопрос входило также профессиональное обучение женщин-работниц, получение высокой квалификации, предполагавшей высокую производительность труда и высокую зарплату, и вообще введение женского труда во всех отраслях промышленности и народного хозяйства, за исключением только таких рабочих мест, условия на которых очень вредны для женщин с точки зрения материнства. Но список ограничений в те времена был не очень большой.

Генеральная линия отношения большевиков к женщинам была сформулирована еще в 1920 году. «Коммунисты считают, что, с одной стороны, женщина должна являться производительницей ценностей, но – с другой стороны, женщина должна быть матерью, то есть на ней лежит определенно выполнение двух задач. И эта вторая задача важна для коллектива – задача рождения нового поколения. Женщина является поставщицей новых трудовых сил для дальнейшего создания хозяйства и строительства ясного лучшего будущего», – говорила Александра Коллонтай в своем докладе на I Всероссийском совещании по охране материнства и младенчества[76]. Женщины рассматривались как рабочая сила, равноценная мужской. Не все в то время разделяли ее точку зрения.

Однако, как уже говорилось, в начале 1920-х годов произошел настоящий обвал в занятости женщин на производстве. Доля женского труда уже к 1924 году резко сократилась по сравнению с 1918 годом, и на работниц стали смотреть фактически как на второсортную рабочую силу. Большинство женщин выполняли работу низкой квалификации или выполняли вспомогательные функции[77].

Более того, все 1920-е годы сокращалось обучение женщин рабочим специальностям. В промышленных районах Украины с 1926 по 1928 год доля женщин сократилась: в ФЗУ с 18,9 до 13,3 %, в рабфаках – с 19,7 до 13,1 %, а в техникумах – с 10,1 % в 1923 году до 6 % в 1925 году, и к 1927 году поднялась до 9,8 %[78]. В обзоре культурно-бытовой работы среди женщин, подготовленном ЦК КП(б)У, указывалось, что система профессионального образования женщин была такой, что почти не давала работниц высокой квалификации и зачастую готовила выпускниц с ненужными профессиями.

Таким образом, вплоть до первой пятилетки в СССР происходил парадоксальный процесс. С одной стороны, утверждалось, что женский труд важен и ценен для народного хозяйства, что только с его помощью возможно изжить язвы старого быта. Но, с другой стороны, на деле происходило сокращение применения женского труда и женского профессионального образования. Советские хозяйственные органы, по сути дела, выталкивали женщин на обочину развития народного хозяйства, и никакие увещевания не помогали.

Это немаловажное обстоятельство вместе с существенным сокращением системы охраны материнства и детства грозили сломить вообще всю советскую политику в отношении женщин и превратить освобождение их в голую декларацию. Тем не менее с 1930 года ситуация стала быстро и радикально меняться в сторону увеличения внимания к женской занятости в промышленности и народном хозяйстве. За первые две пятилетки доля женщин среди рабочих поднялась с 27,2 до 34 %, однако в натуральных числах отряд работниц вырос с 3,3 млн человек в 1929 году до 8,4 млн в 1936 году[79].

Отчего же произошел столь резкий перелом? Для того чтобы понять причины столь разительного изменения отношения к женскому труду, надо сделать некоторый экскурс в историю советской хозяйственной политики.

Конец 1920-х годов был временем переломным. В это время произошел переход от восстановления народного хозяйства, под чем понималось возрождение и реконструкция старых предприятий, к форсированной индустриализации, то есть строительству целого комплекса новейших промышленных предприятий. Заново создавались целые отрасли промышленности и возникали отрасли, которых раньше не было.

Борьба за курс индустриализации шла упорная и ожесточенная. В основном историю оформления индустриализации в СССР я излагал в трех ранее вышедших книгах[80], что избавляет от необходимости повторяться. Здесь внимание будет уделено тем аспектам, которые напрямую касались женщин и их участия в промышленности.

Первым и весьма важным обстоятельством перехода СССР к индустриализации был классовый разрез первого пятилетнего плана, появившийся в самых первых его набросках. Партийное руководство поставило цель не только создать новую промышленность, но и укрепить советский пролетариат, то есть увеличить численность и долю людей, занятых наемным трудом. Введение к «Контрольным цифрам народного хозяйства СССР на 1926–1927 годы» говорит о социальном аспекте реконструкции народного хозяйства откровенно и ясно: «Основной недостаток «контрольных цифр» прошлого года заключался в том, что анализ коснулся главным образом количественных величин. Социально-классовое содержание происходящих процессов из-за недостатка данных и краткого времени для работы осталось в тени… Контрольные цифры должны дать наряду с количественным анализом производительных сил в натуральном и ценностном выражении и качественные характеристики, и классовый анализ происходящих материальных процессов»[81].

В том же, 1927 году был составлен прогноз прироста рабочей силы на предстоящие три пятилетки. По примерным ориентировкам на три пятилетки вперед прирост населения и трудовых ресурсов был таков[82]:

Причина такого замедления темпов прироста населения и резкого падения прироста рабочего населения состояла в том, что с 1932 года в трудоспособный возраст вступало поколение 1915–1922 годов рождения, которое было ослаблено войной и голодом, а также было малочисленнее предыдущего поколения. Статистика народонаселения ясно указывала на этот важнейший для народного хозяйства фактор[83].

Перед народным хозяйством рисовалась перспектива наплыва новой рабочей силы в ближайшее пятилетие (прирост численности пролетариата за пятилетие ожидался на 4,9 млн человек, или почти на 20 %[84]), а потом – постепенное сокращение прироста. Причем темпы прироста в 15-летней перспективе падали в два раза. Отсюда выводилась общая стратегия использования рабочей силы: «Справиться с задачей использования огромного прироста живой рабочей силы на предстоящее пятилетие можно, лишь расширив, по возможности, объем работ, не требующих больших капитальных вложений. Но, с другой стороны, мы обязаны резко усилить масштаб этих вложений и вследствие изношенности наличных основных фондов, и для того, чтобы заместить высокой техникой недостаточный прирост живой рабочей силы в следующие пятилетия»[85]. Иными словами, в первую пятилетку нужно было сделать упор на работы, не требующие сложного оборудования и высокой квалификации, пригодные для молодых рабочих, а в последующей пятилетке делать ставку на техническую реконструкцию и замену живого труда машинами.

Таким образом, еще до составления окончательного варианта первого пятилетнего плана советские плановики уже знали, что они столкнутся в будущем с дефицитом рабочей силы. Это обстоятельство вызвало оформление нескольких основных точек зрения среди советского планового и хозяйственного руководства по поводу разрешения этого важнейшего вопроса. Первая точка зрения состояла в том, чтобы взять недостающую рабочую силу для городской промышленности в деревне, которая обладала избытком рабочих рук еще до революции. По данным 1900-х годов, в сельском хозяйстве не было занято работой от 13 до 15 млн человек и еще от 12 до 14 млн человек было занято отхожими промыслами[86]. После войн количество свободных рабочих рук несколько сократилось, но все равно составляло мощную резервную армию труда. Эта точка зрения предполагала провести коренную реконструкцию сельского хозяйства, ввести трактора и машины, создать электроэнергетический базис, а высвобожденных людей перенаправить в города.

Вторая точка зрения состояла в том, чтобы решить проблему грядущей нехватки рабочих рук в промышленности техническим перевооружением новейшей техникой, электрификацией и резким ростом производительности труда, что позволило бы решить задачи индустриализации меньшим числом рабочих. Однако у этого подхода, который в целом советским руководством разделялся, были негативные стороны. Во-первых, потребовалось бы провести массовое обучение рабочих и повышение их квалификации. Во-вторых, насыщение новейшей техникой не могло произойти одномоментно.

Третья точка зрения состояла в том, чтобы использовать незадействованные трудовые резервы в городах без массового привлечения сельского населения. Сторонники этого подхода усмотрели решение проблемы как раз в женщинах.

Аргументация была следующей. Увеличение численности городского пролетариата на 4,5–5 млн человек влекло за собой общий рост городского населения на 11–12 млн человек (при достигнутом городском населении СССР в 30 млн человек), поскольку на одного рабочего приходилось в среднем 1,5 иждивенца. Это потребовало бы увеличения городов на 40 % за два года[87]. Для советского хозяйства того времени такой объем строительства был явно непосилен.

Один из наиболее последовательных сторонников этого подхода и теоретик советского градостроения Л.М. Сабсович обратил внимание на то, сколь много труда расходуется в домашнем хозяйстве, и предложил радикальное переустройство и коллективизацию быта, замену отдельного домашнего хозяйства бытовыми коммунами, фабриками-кухнями, общественными столовыми, яслями и прачечными, чтобы высвободить труд, затрачиваемый на ведение домашнего хозяйства, и направить его на производительные цели. По подсчетам, приготовление пищи, стирка и уход за детьми занимали 700 часов в год на душу населения, что составляло 86 млрд рабочих часов и требовало 25–30 млн работников[88]. По подсчетам известного советского плановика С.Г. Струмилина, много внимания уделявшего связи индустриализации с социальными вопросами, самые минимальные меры в переходе к коллективным кухням высвобождают около 2 млн человек, переход к коллективным прачечным – 500 тысяч человек, коллективный уход за детьми – еще несколько миллионов человек[89]. Иными словами, набиралось как раз около 5 млн человек в городах, за счет которых можно было провести расширение занятости в промышленности. Основную часть этих новых рабочих рук должны были составить женщины, среди которых одних только домработниц в 1926 году было 448 тысяч человек[90].

Более точные оценки женских трудовых резервов, сделанные в 1929 году Наркоматом труда СССР, показывали, что действительно в городах есть незадействованные рабочие руки. Если среди мужчин доля несамодеятельного населения составляла 6 %, а безработных было 12–13 %, то среди женщин доля несамодеятельного населения достигала 52,7 %, а доля безработных – 10 %. Не занятого в народном хозяйстве женского населения насчитывалось около 5 млн человек[91]. На совещании ответственных секретарей комиссий по улучшению труда и быта женщин представитель Госплана СССР заявлял категорично: «Если они (хозяйственные органы. – Авт.) оставят процент участия женщин таким же, как он есть, то к концу пятилетки у них не хватит рабочей силы»[92].

Эта аргументация была настолько весомой, что в годы первой пятилетки коллективизация быта превратилась в официальную линию советской культурно-бытовой политики. Считалось, что перестройка быта решит проблемы трудовых резервов для бурно растущей промышленности.

Насколько можно судить из литературы того времени, эта ставка на переустройство быта (не исключавшая, впрочем, привлечения в промышленность сельского населения, и мероприятия по технической реконструкции производства и повышения производительности труда) сыграла ключевую роль в изменении отношения к женскому труду. Он стал ценным, полезным и желательным. Численность работниц стала быстро увеличиваться.

К этому моменту стали сказываться результаты ликвидации неграмотности среди женщин и их политического образования через собрания делегаток. Женщины, по крайней мере в промышленно развитых районах СССР, уже не были столь отсталыми, как раньше. Это обстоятельство привело к пересмотру всей организации партийной работы среди женщин.

Улучшение положения женщин требовало участия всех советских органов, но вплоть до начала 1930-х годов женским вопросом занимались почти исключительно женотделы при парторганизациях. Им приходилось вникать и решать все многочисленные и разнообразные вопросы, начиная с образования и заканчивая охраной материнства и детства. Женотделы были чем-то вроде наркомата по делам женщин, и женщины туда шли со всеми своими бедами и заботами, часто вызывая сильное недовольство у мужчин.

Но у женотделов был тот большой недостаток, что на плечи структуры, предназначенной для политико-просветительской работы, ложились задачи, входящие в компетенцию советов или хозяйственных наркоматов. Они решались с большим трудом, и это сильнейшим образом перегружало аппарат женотделов. Поэтому в 1930 году в ЦК ВКП(б), очевидно, по личному решению Сталина, постановили упразднить женотделы и создать вместо них женсектора в отделах агитации и массовых кампаний парторганизаций. Перед ними были поставлены другие задачи: не браться за решение женских вопросов, а требовать это у профильных партийных и советских органов.

Тяжесть работы среди женщин постепенно переносилась в Советы. Первыми по этой дороге пошли в Азербайджанской ССР, в которой в 1922 году была создана комиссия по улучшению труда и быта женщин (КУТБ) при ЦИК Советов Азербайджана. Опыт оказался удачным, и в 1928 году КУТБ появился при ЦИК СССР. В 1930 году комиссии возникли по всему Союзу. В 1932 году по опыту реорганизации партийных женотделов КУТБ реорганизовали в женсектора при орготделах всех Советов, от ЦИК СССР до городских и районных исполкомов. Их главная задача была такая же, как и у партийных женсекторов, – заставлять все советские органы заниматься женскими вопросами[93].

В 1934 году партийные женсектора были упразднены, поскольку в индустриально развитых районах уже не требовалось вести особую работу среди женщин. Они остались только в обкомах и крайкомах восточных районов СССР, в которых они еще были нужны.

Женские кадры для промышленности были в начале первой пятилетки уже более или менее подготовлены. Но перед массовым вовлечением женщин в промышленность надо было сломить сопротивление хозяйственных руководителей, считавших по старинке, что женщинам не место в промышленности, особенно в тяжелой. Женщины считались более слабыми работниками, чем мужчины, так что даже Госплан СССР учитывал работницу в 0,9 рабочего– мужчины.

На широкое введение женского труда были брошены главные научные силы. В 1930 году Коммунистическая академия провела программу обследования положения женщин в СССР[94]. В ней учитывались все аспекты жизни женщин, и особенно занятость в промышленности, как крупной, так и кустарной. В 1931 году Наркомат труда СССР утвердил список профессий, в которых допускается женский труд[95]. В следующем году Наркомат труда и Наркомат здравоохранения СССР провели совместное исследование условий труда по 138 промышленным профессиям и не обнаружили преград для введения женского труда, за исключением только некоторых профессий, связанных, к примеру, с разливкой жидкого металла, производством свинцовых красок, работой с солями ртути, очисткой канализации и подобными особо вредными работами. Принцип очевиден: запрещалась работа в условиях и с материалами, которые могли отравить женский организм и таким образом негативно повлиять на беременность или на здоровье ребенка.

Сказали свое веское слово в пользу женского труда и профсоюзы. В 1931 году ВЦСПС представил данные обследования рабочей дисциплины. Оказалось, что женщины работали интенсивнее и дисциплинированнее мужчин. На 100 рабочих приходилось 62 дисциплинарных взыскания, тогда как на 100 работниц только 22[96].

Аргументация против работы женщин в промышленности этими работами была сломлена и отброшена. Широкая дорога работницам была открыта почти везде, практически во всех отраслях. В некоторых профессиях женский труд быстро стал доминирующим. К примеру, уже в 1934 году в машиностроении доля женщин на сварочных работах составляла по разным предприятиям и объединениям от 15 до 56 %, а на прессовке и штамповке – от 50 до 75 %. Профессия крановщиков стала на 30–50 % женской[97]. Работницы-крановщицы появились там, где ранее труд женщин был совершенно немыслим: в доменных и сталеплавильных цехах крупных металлургических комбинатов. Это ломало шаблоны, многие мастера и начальники цехов признавали, что им было очень непривычно видеть женские юбки и платки в цехах, где раньше были исключительно мужчины.

С этого момента дело пошло. В 1931 году ЦИК СССР обязал Госплан СССР и Наркомат труда СССР составить контрольные цифры женского труда на 1933 год, то есть женщины вовлекались в производство уже плановым порядком[98]. В это же время в промышленности прокатилась целая волна механизации трудоемких работ, которая открывала новые возможности для женщин, поскольку управление механизмами не требовало больших физических усилий. Женщины появились в угольной промышленности, в черной металлургии, в машиностроении. К примеру, в 1933 году доля женского труда в угледобыче составила 19,1 %, в добыче нефти – 16,4 %, в добыче руды – 22,6 %, в металлургии – 23,3 %, в машиностроении – 25,6 %[99].

За первую пятилетку в народное хозяйство было вовлечено 3,5 млн женщин, из них 1,5 млн в промышленность. В 1933 году отряд работниц вырос до 6,5 млн человек, а в 1934 году – до 7,1 млн человек. Женщины составили около 33 % всего советского пролетариата[100]. Это был резкий поворот от фактического вытеснения женщин из народного хозяйства до их массового и все возрастающего вовлечения, произошедший в считаные годы.