Яна Дубинянская У лазурных скал Рассказ

– Рози, Бланш! – кричит маркиза. – Не убегайте! Туда нельзя!

Розовое платьице мелькает вдали ярким пятнышком, похожим на бабочку. Голубого почти не видно на фоне моря и скал.

– А почему нельзя? – спрашивает Реми. – Там нет ничего страшного. Дорожка, лестница, а потом смотровая площадка.

У него вьющиеся рыжеватые волосы до плеч и, наверное, слишком белая кожа. Сейчас она ярко-малиновая, и кончик носа уже начал облезать. Реми – музыкант, и он еще очень, очень молод.

– Вы еще очень молоды, Реми. Вот будут у вас дети…

– И с ними же гувернантка. Не волнуйтесь так, маркиза.

– Ах, Реми, они у меня такие шалуньи!

– Идемте на площадку. Оттуда открывается прекрасный вид.

На нем модная в этом сезоне сорочка-сетка, сквозь которую пробиваются рыжие завитки на юношеской груди, тоже сильно опаленной солнцем. На шее висят несколько шнурков: мобилка, бэйдж, какой-то странный металлический амулет – и еще рожок, на котором Реми играет по вечерам в ресторане «Л'азур», где она обычно ужинает. Странно, думает маркиза, почему меня так волнует этот рожок.

Они всходят на смотровую площадку. Впереди и вокруг опрокидывается перевернутым куполом кобальтовое море, окаймленное лазурными скалами. По берегу стоят в дозоре бесконечные кипарисы, раскидывают ветви широкие кедры, ярко цветут олеандры и сдержанно – магнолии. Из моря гордо выступают знаменитые здешние скалы, изображенные на всех рекламных проспектах, – Лазурные братья. Середину бухты обозначает маленькой точкой чья-то белая яхта.

Близняшки уже здесь, и, конечно, пока гувернантка что-то объясняет Рози, Бланш успела влезть на парапет и бросает вниз кипарисовые шишки. Маркиза подходит ближе, обнимает узкие плечики. Удовлетворенно отмечает в который раз: девочки – вылитая она в детстве. Ничего общего с мужем.

Он, разумеется, не смог приехать. Столько дел на фирме, и ни в чем нельзя довериться управляющему. Маркиза давно привыкла.

– Реми, – говорит небрежно, через плечо. – А почему бы вам не сыграть мне что-нибудь на обратном пути? На вашем рожке?

* * *

Профессор Арно дю Лис – фанат Лазурных скал. Вот уже сорок лет он не ездит отдыхать никуда больше.

Конечно, Лазурные скалы теперь не те, что раньше. Один отель-гигант на берегу – преступление, ради него вырубили и залили бетоном полкилометра лесистого побережья, и жуков– монахов профессор с тех пор в этих местах не видел. А ведь еще понастроили массу мелких пансионатов и отельчиков, ресторанов и кафе, закатали и выложили плиткой широкую набережную на месте когдатошней скальной тропы. В сквозном гроте между бухтами стоит теперь чугунная решетка – после того, как там какому-то идиоту упал на голову камень, – и ничего, туристам нравится. Ведутся даже разговоры о том, чтобы соединить мостом Лазурных братьев и на одном из них, на старшем, построить ресторан. Профессор организовал сбор подписей под петицией в защиту скал; правда, толку с нее.

Профессор идет по осыпающейся тропе, опасной и мало кому известной здесь. Далеко внизу – ровные белые дорожки, ступеньки, смотровая площадка. Там какие-то люди, немного, трое взрослых и двое детей. Единственное, что радует профессора: по нынешним временам Лазурные скалы стали очень дороги, сюда ездит только состоятельная публика. Страшно подумать, что будет, если здесь начнут строить жилье эконом-класса.

Арно дю Лис наводит бинокль. Женщина в белом забирает с площадки двух маленьких девочек, одна из них упирается у парапета, но затем отлепляется от перил и мчится по дорожке наперегонки с сестрой. Двое, мужчина и женщина, отстают. Мужчина подносит к губам какой-то музыкальный инструмент, и профессор узнает: этот парень как-то выходил из дорогого ресторана и еще показался знакомым. Кажется, он играет там на рожке. Дамы любят местную экзотику.

Музыки, понятно, не слышно.

Женская фигура, идущая рядом, вдруг приостанавливается, теряет равновесие, взмахивает руками и, будто подсеченная в коленях, падает на белый песок.

Сверху она выглядит очень красиво. Профессор опускает бинокль и проводит ладонью по горячей бронзе своего гладкого черепа.

* * *

Это же «Лунная соната», разочарованно думает маркиза. Обещал сыграть что-то свое, а сам играет «Лунную сонату». Или, может быть, просто такое вступление, похожее, с вариациями?

Рожок у губ Реми ритмично двигается вверх и вниз. Волнует, возбуждает.

Внезапно Лазурные скалы впереди становятся нестерпимо– синими, искры на море безжалостно слепят глаза.

Боже мой, что я здесь делаю? Зачем я здесь вообще?

Прокручиваются в хороводе ряды кипарисов, и зубцы Лазурных скал, как птицы, взмывают в небо.

* * *

– Я врач. Пропустите меня.

На женщине большие зеркальные очки, никто не догадался их с нее снять. Профессор снимает сам: ее глаза полузакрыты, подрагивают веки, подведенные водостойкой косметикой. Ухоженная женщина, у которой еще много лет не будет возраста. Они здесь все такие.

Рядом жмутся друг к дружке две одинаковые девочки в розовом и голубом одинаковых платьицах. Одна беззвучно плачет.

– Уведите детей.

Профессору подчиняются. В маловажных вещах ему подчиняются всегда. Если б так было во всем.

Четкими движениями – куда более грубыми, чем у профессионального врача, но тем более убедительными для публики – он прощупывает ей пульс и меряет ладонью температуру, прослушивает ужом грудную клетку. Приподняв веко, смотрит на склеры.

Она открывает глаза.

– Вы в порядке, – отрывисто сообщает он.

– Мне стало нехорошо, – говорит женщина, словно оправдывается.

Да, понимает Арно дю Лис, она совершила серьезный проступок перед собой и себе подобными: на курорте всем должно быть хорошо. Все обязаны быть здесь здоровы и счастливы.

– С детьми все в порядке, маркиза, – вступает другая женщина, видимо, гувернантка, которую никто не просил ничего говорить. – Может быть, позвать вашего спутника, Реми?

Ухоженное лицо маркизы становится больным, усталым, старым, страшным:

– Нет!.. Я не хочу его видеть.

* * *

– Назови синоним к слову «грусть».

– Печаль.

– Еще.

– Тоска… ну, горе…

– Горе – мимо. Еще, не останавливайся.

– Ипохондрия, депрессия… зачем это все?

– Я тебя тестирую, дурачок, – говорит профессор. – Молодец, знаешь ушные слова.

У профессора дю Лиса широкие бугристые плечи, большая голова без единого волоска, горбатый нос. Все это цвета глубокого, самое малое двухнедельного загара. Реми не любит людей, которых любит солнце.

– Я могу идти?

– Сиди. Что ты ей играл, умник?

Вот оно что. Он знает. Он видел.

Он все равно ничего не сможет доказать.

– «Лунную сонату», – усмехнувшись, говорит Реми.

– На рожке?

– Я играю только на рожке. Приходите вечером в ресторан «Л'азур», профессор.

– Она больше не хочет тебя видеть. Она ничего больше не хочет. Как ты это делаешь?

Реми взмахивает длинными золотыми ресницами, дамам всегда это нравится. Профессор не дама, но не выдумывать же ради него чего-то еще.

– Что?

– Грусть. Печаль. Тоску. Ипохондрию. Депрессию. Как?

Реми пожимает плечами:

– Я музыкант. Правда, приходите вечером послушать.

* * *

Рози и Бланш пакуют в крошечные чемоданчики кукольные платья. Вернее, пакует Бланш, а Рози сидит на пуфике и ритмично шмыгает носом. Все говорят, что она больше сестры похожа на мать.

Маркиза тоже сидит неподвижно на краю широкой кровати, глядя в огромное панорамное окно. Время от времени спохватывается:

– Катрин, вы уложили шляпы?

– Вы узнали, во сколько прибывает утренний поезд?

– Муж не звонил?

Свой мобильный она отключила, потому что нет никаких сил.

За окном – бухта и кипарисы, и скалы на берегу, и Лазурные братья. Очень дорогой вид. Суррогат, заменитель счастья, которого у нее нет и никогда не было. У которого вечно дела на фирме и недостоин доверия ни один управляющий. А вокруг только пошлость, разврат и ложь, и никакого просвета.

– Мадам, вы будете ужинать?

– Нет!!!

Хотя ей же вовсе не обязательно спускаться туда, в «Л'азур».

– Распорядитесь, чтобы принесли в номер.

Девочки с каштановыми косичками складывают в стопочки крохотные голубые и розовые платьица. Маркиза отводит глаза. Нет.

Счастья нет и не будет.

* * *

Профессору Арно дю Лису смешно: только что он не узнал себя в зеркале. Нацепил зачем-то смокинг, едва втиснув плечи в узкие рукава. А этот «Л'азур», оказывается, довольно демократичное местечко, если не обращать внимания на цены.

Профессор морщится. Он не любит переплачивать за что– либо. Где, черт возьми, этот Реми с его рожком?

Ага. Выходит пианист, единственный здесь, кроме профессора, обладатель смокинга, садится, взмахнув фалдами, за рояль. А вот и наш герой. Одет во что-то полуэтническое– полупедерастичное, в обтяжку и с бахромой. Рыжие кудри зализаны и собраны в хвостик. Профессор никогда не понимал, как такие хлюпики могут нравиться женщинам.

Или тоже – рожок?

Реми начинает играть. Ничего особенного. Но уровень. Уровень здесь, на Лазурных скалах, держат теперь во всем, будь он неладен.

Подходит официант. Арно дю Лис заказывает кофе.

И в этот момент – наверное, дело в чересчур зычном голосе, профессор не умеет сбавлять громкость, – его замечает Реми.

Замечает и продолжает играть.

* * *

– Как ты это делаешь?!

Арно дю Лис врывается к музыкантам, как бешеный, хорошо вышколенная охрана не сумела его остановить. У профессора мокрая лысина, и Реми сам видел, как только что он хватал за коленки девицу из-за соседнего столика.

В зале все целуются, обжимаются под столами и в танце, переходя всякую грань. Ладно, постепенно остынут.

– Я музыкант.

– Давай-ка выйдем.

Реми усмехается:

– Будете морду бить или опять тестировать?

– Нам надо с тобой поговорить. Серьезно поговорить, парень.

Профессор оправляет перекошенный смокинг, затем досадливо машет рукой и срывает его ко всем чертям. Переводит дыхание и уже спокойнее кивает Реми:

– Идем, идем. Я, кстати, узнал тебя.

– Я тоже вас узнал. С самого начала, профессор.

* * *

Над Лазурными скалами горят огромные звезды. Поют гигантские сверчки и цикады. Серебристого моря в ночи почти не слышно.

– Я люблю эти места, понимаешь? – говорит Арно дю Лис. – Я не могу смотреть, как из Лазурных скал делают… такое.

– Какое? – равнодушно спрашивает Реми.

Надо объяснить. Надо, чтобы он понял.

– Помнишь, ты когда-то поймал мне бабочку для коллекции? Болыпекрылую альбину? Они тогда стаями здесь кружились, а в этом году я видел всего одну, и то не уверен.

– Да, – помедлив, соглашается Реми; хорошо, что он соглашается. – Бабочек стало меньше.

– Лазурные скалы уничтожают. Из каждой пяди земли выжимают максимум наживы, и земля постепенно умирает. Начиная с самого редкого, нежного, красивого: альбины, жуки– монахи…

Не надо все время о насекомых, спохватывается профессор.

– Все время вы о своих насекомых, – насмешливо роняет Реми.

– Наверное, мне так проще. Я о Лазурных скалах вообще. Ты сам видишь, Реми. Это же твоя земля.

Реми смотрит вдаль. Щуплый прилизанный юнец в бахроме и с хвостом на затылке, он выглядит как никто чужеродным и пришлым здесь. Несправедливо, что это и вправду его земля.

Поворачивает голову, обозначившись на фоне моря серебристой линией девичьего профиля. Искоса смотрит на профессора:

– Вам от меня что-то нужно? От меня лично?

Арно дю Лис кивает:

– Да.

* * *

– …за счастьем. А вовсе не ради солнца, отдыха в роскошном отеле, вида на бухту и Лазурных братьев. Только за счастьем. Для людей такого пошиба счастье имеет свою кругленькую цену и географическую привязку, они так устроены, Реми. Но стоит им единожды почувствовать здесь настоящую тоску, печаль, ипохондрию, грусть, депрессию – и они больше не приедут сюда. Ты ведь можешь, правда? Мы организуем тебе концерт в Скальном зале, они придут туда практически все, я знаю эту публику, и когда они услышат твой рожок…

Он всегда был с придурью, думает Реми. Мать так и говорила с иронической нежностью: наш придурковатый дю Лис. И заставляла ловить ему бабочек. Чтобы он на следующий год приехал еще раз и остановился именно у них. Чтоб было на что прожить зиму.

– Не знаю, как, но ты можешь это сделать. Ты музыкант.

– И что?

Придурковатый профессор глядит недоуменно.

– Что будет, если они больше не приедут? – уточняет Реми.

И продолжает, не дождавшись ответа:

– А я знаю, что. Будет, как раньше, в те времена, о которых вы так жалеете. Ни у кого на побережье не останется работы. Ни денег, ни будущего, ничего!.. Вы хоть помните, как мы жили тогда? Мы с матерью каждое лето переселялись в лодочный сарай, чтобы можно было сдать наш домик какому-нибудь… любителю природы, – Реми жалеет, что не выразился так, как ему хотелось. – Вот вы любите эти места, да, профессор? Так почему ж вы ни разу не приехали сюда зимой? Зимой, когда дохнут все ваши бабочки, а людям надо как-то дотянуть до весны? Вы знаете, какой здесь дует ветер?!

Арно дю Лис молчит. Такая здоровенная, мускулистая фигура в ночи. Когда-то он казался огромным, как гора, и мальчишкой Реми мечтал вырасти таким же. И даже сочинял что-то такое про мать, на тему, отчего этот громадный мужчина всегда останавливается именно у них. Тьфу.

– Кстати, я знаю, почему вам все это не нравится, – говорит он с издевкой. – То, что якобы делают с Лазурными скалами. Просто вам не по карману! Ходите здесь, изображая из себя невесть кого: то ли врача, то ли я не знаю, с этими вашими тестами, чтобы никто не догадался вытолкать вас взашей с территории. А сами и сейчас снимаете за гроши какую-нибудь хибару в горах… энтомолог!

Реми давно подозревал, что это такое ругательство.

* * *

– Музыкант, – в тон ему отвечает профессор. – Хочешь сказать, что ты доволен жизнью, музыкант?

– А почему нет? – ершится юнец. – Я живу здесь, на Лазурных скалах, и к тому же зарабатываю хорошие деньги.

– И больше тебе ничего не нужно?

Реми пожимает плечами.

– Ты же можешь, – негромко говорит Арно дю Лис. – Этот твой рожок. Ты можешь… всё.

Он видит, как блестящие в полумраке глаза Реми невольно косятся вниз, туда, где висит на шнурке его музыкальный инструмент, инструмент неслыханного могущества. Профессору становится холодно в теплой ночи. Напрасно он это затеял. Глупо изображать из себя перед мальчишкой искусителя-мефистофеля, когда реально ничего не можешь ему дать. Когда он все может сам.

Реми улыбается. Щуплый рыжий пацаненок, нагулянный хозяйкой неизвестно от кого, за пару мелких монет готовый изловить и проткнуть булавками всех насекомых Лазурных скал. Мелкая душонка, сорняк, выросший среди великолепной южной природы. Нет, он не может ничего. Только играть на своем рожке.

И то непонятно, кто его научил.

– А зачем? – пожимает плечами Реми. – У меня же есть все, за что они, – он делает неопределенный широкий жест в темноту, расцвеченную огнями, – выкладывают свои неслабые денежки. Как вы говорите, за счастье. Значит, у меня оно есть.

– Понятно, – говорит профессор. – Ас ней ты зачем так? С маркизой?

Реми хмурится:

– Достала потому что. Озабоченная старуха. А я не жиголо, я музыкант!

– Правда?

Профессор саркастически усмехается:

– Это ты зря. По-моему, очаровательнейшая женщина.

– У меня невеста! – огрызается Реми.

* * *

– А давай играть, – шепчет Бланш, – как будто Лазурные братья – на самом деле Лазурные сестрички!

– Зачем? Мы же все равно уезжаем.

Рози смотрит на море, подтянувшись локтями на парапет балкона. Этого нельзя, но взрослые сейчас очень заняты чемоданами, шляпными картонками и отъездом, им все равно.

– Не понимаю, – задумчиво говорит она. – Почему они Лазурные? Они же просто коричневые и немножко серые. Скалы как скалы.