Синглетоны и любовь{1}

Мойра заболела и лежала в постели с сильным кашлем, так что матушка Редд выпроводила нас из дому. Сначала мы просто слонялись по двору. Было как-то странно. Нет, нам, конечно, и раньше доводилось разлучаться — это было частью подготовки. Там, в космосе, придется работать и впятером, и вчетвером, и даже по трое, так что мы отрабатывали задания в самых разнообразных комбинациях. Но то была всего лишь учеба, к тому же мы никогда не теряли друг друга из виду. А теперь Мойру с нами разлучили по-настоящему, и нам это не понравилось.

Мануэль влез по шпалере на стену дома, стараясь не уколоться об острые шипы вьющихся роз. Как только руки его ухватились за подоконник, а голова очутилась на уровне окна, гибкие пальцы ног нашарили колючий стебель и принялись раскачивать взад-вперед, пытаясь оторвать, чтобы подарить больной.

Я вижу Мойру, — передал Мануэль.

— А она тебя видит? — спросила я вслух, поскольку он смотрел в другую сторону, а феромоны сносило ветром, так что от мыслей оставались одни обрывки.

Если Мануэль будет видеть Мойру, а она его — этого вполне достаточно: мы снова будем вместе. Но тут окно распахнулось, и в нем появилось сердитое лицо одной из матушек Редд. Мануэль сорвался с подоконника, но, к счастью, успел сгруппироваться и, приземлившись на траву, снова очутился среди остальных — все еще с красной розой между пальцев ног.

Коснувшись его плеча, я передала ему одну идею, и он, вскочив на ноги и переложив розу в руку, протянул ее матушке Редд. Впрочем, я тут же поняла: не подействует.

— А ну-ка, вы, пятеро! Катились бы вы отсюда! Мало того, что Мойра болеет, так еще вы подцепите эту заразу!

И окно захлопнулось.

Мы еще немного потолклись во дворе, а потом сунули розу в карман моей рубашки и отправились куда глаза глядят. Жаль, что с нами не было Мойры… Зато было разрешение «катиться куда подальше»! А значит, в нашем распоряжении теперь лес, озеро и даже пещеры — если, конечно, хватит духу. Мойра, пожалуй, не одобрила бы таких рискованных прогулок… Но Мойры с нами не было.

Вся ферма матушки Редд состояла из сотни акров псевдосои, которую обрабатывали три триады оксалопов. Сами по себе эти животины тупы до безобразия, но собранные вместе могли пахать, сеять и жать практически самостоятельно.

Летом на ферме хорошо. Правда, по утрам мы все равно учились, но это не шло ни в какое сравнение с учебой на Космодроме, где заниматься приходилось дни и ночи напролет. Там, в школе, мы даже спали посменно, чтобы часть из нас всегда бодрствовала… После выхода из яслей мы проводили на ферме матушки Редд каждое лето. Нынешнее было шестнадцатым по счету.

Если идти по Бейкер-роуд на запад, то попадешь в Вортингтон и на Космодром, а если на восток, то за другими фермами откроются озеро и лес. Мы, конечно же, выбрали восток. Стром, как обычно, шагал впереди, Мануэль носился вокруг — впрочем, не слишком далеко, я шла следом за Стромом, а за мной Кванта и Бола. Между ними на месте Мойры ощущалась непривычная пустота, которую они пытались заполнить касанием рук.

Примерно с милю мы прошагали в относительном спокойствии, хотя Мойры явно недоставало. Бола, чтобы отвлечься, занимался метанием булыжников по старым телефонным столбам. И, кстати, ни разу не промахнулся. Впрочем, нас это нисколько не обрадовало: Бола ведь бросал камни просто так, со скуки, а не ради тренировки.

Мы прошли мимо СВЧ-приемника, притаившегося в сосновом лесочке у обочины. Поблескивая на солнце, параболоид станции поглощал микроволны, излучаемые Кольцом. Вся планета была усеяна этими тарелками, и каждая давала по несколько мегаватт энергии. Для земных поселений этого более чем достаточно — особенно теперь, когда Сообщество исчезло. Но именно оно создало Кольцо, и солнечные батареи, и тарелки… Прошел не один десяток лет, а всё это до сих пор работало.

Даже сейчас, в ярком утреннем свете, Кольцо было прекрасно видно: тонкая бледная дуга от горизонта до горизонта. По ночам оно становилось ярче. Словно тягостное напоминание тем, кто остался.

Бола метнул несколько щепок в поток микроволн: крошечные искрящиеся метеоры, взрываясь, вспыхивали и превращались в пепел. Потом он поднял с земли маленькую лягушку. И еще сильней ощутилось отсутствие Мойры, когда я, положив руку на плечо Бола, послала мысль: живое нельзя.

На миг в нем вспыхнула досада, потом Бола пожал плечами и усмехнулся тому, как неловко я играю роль Мойры в ее отсутствие. В Бола, в этом средоточии всех ньютоновских законов действия и противодействия, есть какая-то чертовщинка. В нем, а значит, и в нас. Он наш возмутитель спокойствия…

Как-то раз инструкторы разбили нашу цепочку на две триады — мужскую и женскую. Других учеников поделили точно так же. Каждая команда должна была в невесомости преодолеть полосу препятствий — две мили проводов, веревок и бутафорских обломков — и первой найти макгаффин. Все остальные команды — это противники. И никаких правил.

Нам, тогда еще двенадцатилетним, ни разу до этого не приходилось участвовать в боях без правил. Обычно запретов было много, даже чересчур. Но в тот раз все оказалось иначе.

Вышло так, что Стром, Бола и Мануэль нашли заветный макгаффин первыми, но, вместо того чтобы просто завладеть им, устроили ловушки и понаставили капканов, а потом залегли в засаду и стали ждать. Им удалось поймать и обезвредить четыре команды. Противников они связывали и запихивали в старый барак. В результате были сломаны три руки и одна нога, двое получили сотрясение мозга, ну и еще по мелочи: семнадцать синяков и три глубокие царапины.

Когда подоспели мы с Мойрой и Квантой, мимо, едва не задев нас, просвистела стекловолоконная мачта. Карабкаясь под прикрытием, мы слышали смех мальчишек. Разумеется, мы были уверены, что это именно наша цепочка, а не чья-то другая. Для феромонов расстояние было великовато, но до нас все же доносились отзвуки их мыслей, в которых слышались гордость и вызов.

Тогда Мойра заорала:

— А ну быстро вышли все оттуда!

Стром тут же высунулся из укрытия: кто бы ни оказывался рядом, он всегда в первую очередь слушался Мойру. Потом из барака нехотя выбрался Мануэль.

— Эй, Бола! Выходи.

— И не подумаю! — крикнул он в ответ. — Я выиграл.

Он швырнул в нас макгаффин, и Кванта его поймала.

— Интересно, кто это «я»? — съязвила Мойра.

Из-за барака показалась голова Бола, он виновато оглядел нас пятерых и послал мысль: простите. Потом он подскочил к нам, и мы принялись бурно обсуждать то, что случилось.

Больше нас так не разделяли.

* * *

Дорога огибала Капустное озеро, словно гигантская буква С. Озеро было искусственным, и все же это была целая экосистема со своими обитателями — последними достижениями генной инженерии. Баскины занимались ею по заказу Верховного департамента экологии, стремясь создать экосистему с биомассой в двадцать пять бригов. Здесь было всё — от бобров и змей до комаров. Целые полчища комаров…

Взрослые бобры не обращали никакого внимания на наше бултыханье в озере, зато бобрята пришли в совершенный восторг. Эти создания рождались всегда по четверо, квадратами, и мысли их скользили по воде бензиновыми радугами. Мы почти понимали их — но только почти. В воде наши собственные феромоны совершенно бесполезны, и даже с помощью сенсорных подушечек понимать друг друга непросто. Закроешь глаза, нырнешь поглубже — и кажется, будто ты не часть чего-то общего, целого, а лишь одинокая, бессмысленная протоплазма…

Стром терпеть не мог плавать. Но раз уж все мы окунулись в озеро, он тоже туда залез — просто чтобы оказаться рядом. Я знала, почему он боится воды, и понимала его, как саму себя… и все-таки посмеивалась над ним.

Мы плескались в озере, стягивая в воду трухлявые бревна и пытаясь утопить их в иле, пока взрослые бобры не начали сердито распекать нас на примитивном языке жестов: Нет! Мешать работа! Испортить дом! Сказать Баскинам!

Тогда мы выбрались на берег и стали сушить мокрую одежду в лучах вечернего солнца. Вскарабкавшись на яблоню, Мануэль насобирал для нас спелых плодов. Мы немного отдохнули. Пора было возвращаться на ферму. Стром скатал несколько воспоминаний в клубок.

Это для Мойры, — объяснил он.

Кванта вдруг насторожилась, и мы все это почувствовали.

Дом, — послала она нам. — Раньше его здесь не было.

Она сидела высоко на берегу, и мне пришлось подождать, пока ее мысли доберутся до меня сквозь влажный, густой от цветочной пыльцы воздух. На другой стороне озера, напротив бобровой плотины, действительно стоял маленький домик, почти незаметный среди тополей, засыпавших землю снегопадом пуха.

Я попыталась вспомнить, был ли он здесь прошлым летом, но тогда никто из нас не смотрел в ту сторону.

Это Баскины выстроили себе дачный домик, — подумал Стром.

Зачем, если у них есть нормальный дом в миле отсюда? — ответил Мануэль.

Может, это домик для гостей, — подумала я.

Пойдем посмотрим, — предложил Бола.

Никто не возражал, хотя я, разделяя всеобщий энтузиазм, все же подумала: Что сказала бы Мойра?

Но ее здесь нет.

Перепрыгивая с камня на камень, мы перебрались через впадавший в озеро ручеек. Земля под тополями больше всего походила на клочковатый белый ковер. В неуспевшей просохнуть одежде было прохладно. Мы переступили через колючие побеги плюща и обогнули ствол ядовитого дуба с пятиконечными листьями.

Возле дома, в тени, был припаркован флаер.

Коноджет 34 J, — сообщил Мануэль. — Полетаем?

Управление небольшими летательными аппаратами мы проходили еще в прошлом году.

Земля возле дома была расчищена от кустарника, а на освободившемся месте вдоль стен хозяева разбили цветочные клумбы. Перед домом, на самом солнцепеке, выделялся прямоугольник огорода: помидоры, тыквы, кабачки и фасоль.

— Это не летний дом, — сказала я вслух, поскольку Кванта была сейчас вне поля зрения. — Здесь кто-то живет.

Мануэль пошел вдоль огорода, чтобы поближе взглянуть на флаер. Я чувствовала, что машина ему нравится, он испытывал явное удовольствие от ее мощи и изящества форм.

— Эт-то что еще за мелюзга тут шастает?!

Мы аж подпрыгнули, когда дверь дома с грохотом распахнулась и прямо на нас выскочил человек. Стром машинально сгруппировался в защитную стойку, наступив при этом на куст томата. Я это заметила, и он тут же переставил ногу, но от глаз незнакомца происшествие тоже не укрылось. Он нахмурился.

— Какого черта!

Мы выстроились перед ним: я в голове фаланги, Стром слева и чуть позади, за ним Кванта, Бола и последним Мануэль. Место Мойры справа от меня пустовало.

— Та-ак… Топчемся, значит, по чужим овощам. Ну и как вас называть после этого?

Одетый в коричневую рубашку и рыжие штаны человек был молод, темноволос и болезненно худощав. Сначала мы решили, что он интерфейс своей цепочки, но тут же заметили, что у него нет ни сенсорных подушечек на ладонях, ни феромонных канальцев на шее… Никаких признаков дружелюбия в его действиях тоже не наблюдалось: он успел выругаться трижды, прежде чем мы произнесли хоть слово.

— Простите, что испортили ваше растение, — сказала я, подавляя желание разлить в воздухе аромат примирения. Он все равно не понял бы. Это был одиночка.

Человек перевел взгляд с загубленного помидора на меня, потом снова на помидор.

— Проклятые цепочки… — прорычал он. — В вашу программу что, забыли вложить элементарную вежливость? А ну проваливайте с моего участка!

Бола хотел возразить, что вообще-то эта земля принадлежит Баскинам, но я лишь кивнула и улыбнулась:

— Еще раз простите. Мы уже уходим.

Пока мы отступали, он не сводил с нас глаз. Нет, не с нас. С меня. Он разглядывал меня, и я чувствовала, как темные глаза буравят меня и видят то, чего я вовсе не собиралась показывать. Щеки залил румянец, и в тени вдруг стало жарко. В этом взгляде была неприкрытая сексуальность, и в ответ я…

Я поспешила подавить свои чувства, но остальные все же успели их уловить. Я тут же закрылась наглухо, однако укоризненный запах Кванты, а потом и Мануэля уже просочился в меня… Я бросилась к лесу, и звеньям моей цепочки ничего не оставалось, кроме как последовать за мной.

* * *

Отзвуки их злости мешались с моим чувством вины. Мне хотелось ругаться, кричать, драться… Мы все были наделены сексуальностью, и вместе, и порознь, но… Я весь вечер была как на иголках. Матушка Редд, может, что-то и заметила, но ничего не сказала. В конце концов я поднялась по лестнице к Мойре.

— Только близко не подходи, — прохрипела она.

Я села на стул у двери. В комнате стоял запах куриного бульона и пота.

Мы с Мойрой близнецы, единственные в нашей цепочке. А вообще мы не очень-то похожи. У нее волосы коротко остриженные, а у меня до плеч, только цвет одинаковый — каштаново-рыжий. Мойра весит фунтов на двадцать больше, и лицо у нее пошире. Скорее, нас можно принять за двоюродных сестер, чем за двойняшек.

Она приподнялась на локтях, пристально на меня посмотрела и снова рухнула на подушку.

— Что это у тебя вид такой несчастный? — спросила она.

Я могла поведать ей обо всем, коснувшись ее ладони, но Мойра ни за что бы меня к себе не подпустила. Можно, конечно, втиснуть всю эту историю в пучок феромонов, но я не была уверена, что хочу рассказывать ей абсолютно все. И я сказала вслух:

— Мы сегодня видели одиночку.

— Да ну?

Язык слов — такая ненадежная штука! Без взаимопроникновения мыслей и чувств разве можно понять, что таится под маской слов — цинизм или искренность, интерес или скука?

— Там, за озером. Там стоял такой дом… — Я создала мысленный образ и позволила ему просочиться наружу. — Как неудобно! Можно мне просто дотронуться до тебя?

— Ага, конечно! Сначала я, потом ты, потом кто-нибудь еще — и через две недели, когда начнется семестр, мы все свалимся с температурой. Нет, нам никак нельзя болеть.

Этой осенью нам предстояла подготовка к невесомости. Говорят, вот тут-то и начинается настоящий отсев: учителя решают, какие цепочки пригодны к управлению космическим кораблем, а какие нет.

Мойра кивнула:

— И кто же он, этот одиночка? Луддит? Или христианин?

— Ни то, ни другое. У него есть флаер. И он ужасно рассердился за то, что мы наступили на его помидор. И… и он смотрел на меня.

— Конечно, смотрел. Ты ведь наш интерфейс.

— Нет, ты не понимаешь. Он смотрел на меня. Как на женщину.

Повисла пауза. Затем Мойра сказала:

— Вот как. И что же ты…

Краска опять залила мне щеки.

— Я покраснела.

— Ага. — Мойра принялась задумчиво разглядывать потолок. — Видишь ли, мы ведь все обладаем определенной сексуальностью — и как личности, и вместе…

— Только не надо читать мне лекцию.

Мойра иногда бывает такой занудой…

Она вздохнула:

— Прости.

— Да ладно, забыли.

Она усмехнулась:

— А он симпатичный?

— Прекрати! — И после паузы: — Ну, нормальный, не урод. Так неудобно, что мы сломали этот проклятый помидор…

— Возьмите и отнесите ему другой.

— Ты думаешь?

— И, кстати, разузнай, кто он такой. Матушка Редд наверняка в курсе. Или позвони Баскинам.

Мне хотелось расцеловать ее, но пришлось ограничиться улыбкой.

* * *

Матушка Редд раньше занималась медициной, но когда одно из ее звеньев погибло, она, чтобы не быть ущербным врачом, предпочла радикально сменить сферу деятельности. Она (в цепочке их было четверо клонов, так что она всегда была «она», с какой стороны ни посмотри) стала возиться на ферме, а летом устраивала здесь что-то вроде пансиона для таких школяров, как мы. Это была замечательная женщина, добрая и мудрая, но каждый раз, глядя на нее, я представляла, какой она могла бы стать, окажись это квадрат, а не триада.

Матушку Редд я нашла в теплице: она поливала, собирала и сортировала гибридные огурцы.

— Что стряслось, милочка? Почему ты одна? — спросила та матушка Редд, которая разглядывала огурец под микроскопом.

Я пожала плечами. И вовсе я не собираюсь объяснять, отчего избегаю остальных, поэтому вместо ответа задала встречный вопрос:

— Мы сегодня видели одиночку на баскиновском озере. Не знаете, кто это?

В душном воздухе теплицы разлился резкий, острый запах мыслей матушки Редд. И хотя это был все тот же загадочный, полный символов хаос, что и обычно, я заметила: она размышляет несколько дольше, чем того требовал невинный, в общем-то, вопрос. Наконец она произнесла:

— Его зовут Малкольм Лето. Он один из Сообщества.

— Сообщества?! Но ведь они все… ушли. — Это было не совсем верное слово. Кванта, должно быть, знает точное название того, что произошло с двумя третями человечества. Они построили Кольцо и создали гигантский кибернетический организм — то самое Сообщество. Они совершили невероятный, немыслимый прорыв в физике, технике и медицине, после чего исчезли. И Кольцо, и Земля в одночасье опустели — если не считать той горстки людей, которая не присоединилась к Сообществу и не погибла в водовороте генетических войн.

— Во время Исхода он был без сознания, — объяснила матушка Редд, употребив то самое слово, которое должна была знать Кванта. — Несчастный случай. Его тело подверглось долговременной реанимации, пока не восстановилось полностью.

— Значит, он последний член Сообщества?

— Выходит, так.

— Спасибо.

Я отправилась на поиски остальных. Они сидели за компьютером — резались в виртуальные шахматы с Джоном Майклом Грейди, нашим одноклассником. Ну конечно, сегодня же четверг, вечер Кванты, а она обожает стратегии.

Коснувшись руки Строма, я скользнула в клубок наших мыслей. Мы проигрывали, и неудивительно: Грейди — отличный шахматист, а нас было всего четверо, поскольку я сбежала. В сплетении мыслей и шахматных ходов мне послышались отголоски обиды. Не обращая на это внимания, я выложила всю информацию, которую мне удалось вытянуть из матушки Редд.

Ладьи и кони тут же испарились из наших мыслей, и все внимание переключилось на меня.

Он из Сообщества. Он был в космосе!

Как он здесь оказался?

Он пропустил Исход.

Он симпатичный…

Он был в космосе. В невесомости. На Кольце.

Надо с ним поговорить.

Мы раздавили его помидор.

Подарим ему другой.

Да.

Да.

Потом Стром сказал:

— В теплице есть несколько кустов. Я могу пересадить один в горшок. В качестве презента.

Это было его хобби — возиться в земле.

— Значит, завтра? — спросила я.

Согласие было мгновенным и единодушным.

Завтра!

* * *

На этот раз мы не подкрадывались к дому, а открыто постучали в дверь. Пострадавший помидорный куст был подвязан к колышку и вновь обрел былую стройность. На стук никто не отозвался.

— Флаер на месте.

Дом был слишком мал, чтобы хозяин мог нас не услышать.

— Наверное, он вышел прогуляться, — предположила я. И снова мы были без Мойры: ей стало лучше, но еще не совсем.

— Думаю, вот подходящее место, — Стром указал на свободный участок земли в конце помидорного ряда и принялся выкапывать лунку садовым совком.

Вытащив из рюкзака блокнот, я стала сочинять для Малкольма Лето записку. Пять раз я перечитывала написанное, сминала лист, запихивала обратно в рюкзак и начинала заново. В конце концов я остановилась на следующем тексте: «Простите, что испортили ваше растение. Взамен мы принесли вам новое».

Раздался грохот. Пригнувшись к земле, я обернулась. Ручка и записка выпали у меня из рук. Воздух наполнился запахами ярости и страха.

Выстрел.

Там. Это одиночка. Он вооружен.

Он стрелял.

Я его вижу.

Обезвредить.

Последняя мысль принадлежала Строму — в подобных ситуациях он всегда проявлял инициативу. Он бросил совок Бола, и тот с легкостью метнул его в цель.

Под тополями, с пистолетом в руке, стоял Малкольм Лето. Видимо, он только что вышел из леса и спустил курок. Удар лопатки пришелся прямо по его пальцам, и оружие упало на землю.

— Сукины дети! — заорал он, приплясывая от боли и дуя на пальцы. — Проклятая цепочка!

Мы подошли ближе. Стром снова растворился на заднем плане, я же выступила вперед. Лето внимательно наблюдал за нами. Один раз он взглянул на пистолет, но поднять его не решился.

— Что, вернулись вытоптать все остальное?

Я улыбнулась:

— Нет, мистер Лето. Мы пришли, чтобы извиниться — как добрые соседи. И вовсе не затем, чтобы вы нас подстрелили.

— Откуда я знал, что это не воры? — проворчал он.

— Здесь нет воров, нет нигде, вплоть до ближайшего христианского поселка.

Он потер пальцы и криво усмехнулся:

— Да уж, могу себе представить… С вашим братом шутки плохи.

Стром мысленно подтолкнул меня, и я поспешила добавить:

— Мы принесли вам новое растение в качестве компенсации за сломанное.

— Вот как? Значит, я должен извиниться, что напугал вас. — Он перевел взгляд с дома на меня. — Не возражаете, если я подберу свой пистолет? Вы ведь не будете больше швыряться всякой дрянью?

— А вы не будете больше стрелять? — Кажется, по отношению к последнему члену Сообщества это прозвучало слишком дерзко, но, похоже, его это ничуть не смутило.

— Ладно, все по-честному.

Он подобрал оружие и, раздвинув нас плечом, зашагал к дому. Увидев саженец томата, присыпанный свежей землей, он пробормотал:

— Надо было с другой стороны посадить…

Я ощутила растущее в нас раздражение. Этому человеку невозможно угодить.

— Вы знаете, как меня зовут. Значит, и моя история вам известна? — спросил он.

— Нет. Мы знаем только, что вы с Кольца.

— Хм. — Он поглядел на меня. — Полагаю, по законам гостеприимства я должен пригласить вас к себе. Что ж, заходите.

Весь дом состоял из единственной комнаты со смежной кухонькой и ванной. Узкий диванчик заодно служил хозяину кроватью: на нем лежали сложенные стопкой подушка и одеяло.

— Тесновато здесь стало, — заметил Лето, положив пистолет на стол и усаживаясь на один из двух табуретов. — Слишком мало места для такой кучи народа. Но ведь вы как бы один человек, да? — Он все время обращался исключительно ко мне.

— Мы все самостоятельные личности, — поспешила объяснить я.

— Но можем действовать и как единое целое.

— Да-да, я в курсе. Цепочка.

Спроси его про Кольцо. Спроси про космос.

— Присаживайся, — предложил он мне. — Ты ведь тут главная?

— Я всего лишь интерфейс, — поправила я и протянула ему руку.

— Наше имя Аполлон Пападопулос.

После секундной паузы он пожал мне руку.

— И кто же вы по отдельности?

Он все еще сжимал мою ладонь и, похоже, не собирался ее выпускать, пока я не отвечу на вопрос.

— Я Меда, а это Бола, Кванта, Стром и Мануэль.

— Рад познакомиться, Меда, — сказал он. Я вновь всем телом ощутила силу его взгляда и поспешила подавить ответную реакцию.

— Ну, и со всеми остальными.

— Вы ведь с Кольца? — сказала я. — Вы были частью Сообщества.

Он вздохнул:

— Когда-то.

— Расскажите об этом, пожалуйста! Как там, в космосе? Мы ведь собираемся стать пилотом.

Лето вскинул одну бровь.

— Значит, хотите знать, как все вышло?

— Очень.

— Ладно. Я еще никому не рассказывал всей истории целиком. — Он помолчал. — Думаете, это простое совпадение, когда оказываешься в такой дыре, у черта на рогах, и тут же сталкиваешься с цепочкой-пилотом?

— Нам кажется, для нас эта встреча — очередное испытание.

Мы уже привыкли во всем видеть испытания и проверки.

— А ты умна не по годам. Ну что ж, вот вам моя история. Озаглавим ее «Малкольм Лето — последний или первый в своем роде».

* * *

Как объяснить вам, что такое Сообщество? Да вы даже чисел таких не сможете себе представить! Шесть миллиардов человек, слившихся воедино. Шесть миллиардов как одно целое.

Это был величайший синтез в истории человечества — сплав искусственного и человеческого интеллекта. Какое-то время я был его частью, и вот теперь его нет, а я все еще здесь. Сообщество переместилось в другую реальность, исчезло, испарилось, бросив меня на произвол судьбы.

Я был конструктором биокораблей. Выращивал молекулярные процессоры, которые использовались для слияния с Сообществом. Да-да, такие, как этот: вот он — вживляется в основание черепа и подсоединяется к мозгу.

Наша группа работала над увеличением производительности. Основные принципы были уже довольно хорошо разработаны, и мы — то есть я, Джиллиан и Генри — бились над улучшением проводимости транспортного слоя между электрохимическими импульсами мозга и микросхемами. Вся проблема была в том, что винтики у нас в голове крутятся слишком медленно.

Каждый из нас работал в своем направлении, одновременно с сотнями тысяч других ученых. Время от времени мы совершали важнейшие открытия — из разряда тех, что знаменуют переворот в науке. Но чаще просто упорно трудились, шаг за шагом продвигаясь вперед, отчитывались о полученных результатах и ждали новых указаний. Сообщество было идеальной системой сбора и обработки информации. За ночь, пока ты спал, кто-нибудь мог освоить целую сферу исследований.

Работа продвигалась такими темпами, которых мы, будучи отдельными личностями, не могли даже представить — пока не погружались в лоно Сообщества. Тогда всё становилось очевидным. Сейчас это понимание ускользает от меня, но тогда оно сверкало, как бриллиант.

И это касалось не только моей работы, но и вообще всего. Сто пятьдесят лет понадобилось человечеству, чтобы от гужевых повозок перейти к орбитальным лифтам. Прогресс от кубов вероятности до ворот Гейзенберга занял у нас шесть месяцев. Еще двадцать дней ушло на открытие квантовых процессоров и кубитов энного порядка.

Быть может, со стороны это действительно напоминало поезд без машиниста, несущийся на всех парах. На самом же деле то был упорядоченный прогресс науки и техники, контролируемый и направляемый.

Мы старались проводить в Сообществе как можно больше времени: здесь мы работали, отдыхали и даже спали. Многие занимались любовью, не выходя из слияния, — что-то вроде эксгибиционизма, только доведенного до предела. Конечно, находиться в слиянии постоянно невозможно, отдых необходим. Но быть вне Сообщества — все равно что оставаться собой лишь наполовину.

Вот такие дела.

Во время слияния нам являлось что-то вроде видения: все люди Земли, объединив усилия, шаг за шагом приближались к обшей цели — Исходу. По крайней мере, кажется, цель заключалась именно в этом… Мне трудно вспомнить. Но ведь они все ушли, верно? Я один остался. Значит, они добились своего. Только вот меня с ними уже не было.

Нет, я вовсе не в обиде на Генри. Я и сам поступил бы точно так же, если б узнал, что мой лучший друг спит с моей женой.

Вот Джиллиан — другое дело. Заливала мне что-то про родство душ, а когда двадцать шесть лет спустя меня вытащили из холодильника, ее и след простыл.

Могло показаться, что в Сообществе сама идея брака должна отмереть, как пережиток прошлого. Что для группового мозга нормой должен был стать групповой секс. Забавно, но так думали далеко не все.

Как бы там ни было, Генри вместе с другим отрядом исследователей уехал на неделю в сектор 214, и пока его не было, мы с Джиллиан устроили свое собственное слияние. Я знал ее почти столько же лет, сколько и Генри. Мы с ним попали на Кольцо с первой волной эмиграции, а еще раньше, в Энн-Арборе, вместе учились в школе. С Джиллиан и ее подружкой Робин мы познакомились в кафе. Мы с Генри бросили жребий: ему досталась Джиллиан. Наши с Робин отношения закончились на том, что утром она почистила зубы в моей ванной. А Джиллиан и Генри поженились.

Она была прекрасна. Такие же, как у тебя, золотистые волосы, стройная фигурка. Она умела и пошутить к месту, и все остальное… Ладно, не стоит об этом.

Друг жениха, соблазняющий невесту… История стара как мир и столь же некрасива. Неужели вы ничего подобного не слышали? Тогда поверьте на слово: история и вправду вышла дрянная.

Думаю, Генри недолго оставался в счастливом неведении — ведь Сообществу известно всё. Гораздо дольше он строил планы мести. А когда все было готово — бац! — и мне конец.

Мы в то время работали над новым интерфейсом для затылочной доли, пытаясь усилить зрительные образы во время слияния. Это было безумно увлекательно. Проведенные Генри эксперименты показали, что новое устройство абсолютно безопасно, и мы решили испытать его на себе.

И вот что забавно: я отчетливо помню, как сам вызвался участвовать в эксперименте. Не помню только, что перед этим говорил мне Генри и каким образом он подтолкнул меня к этому. Да, тут он был на высоте…

Модернизированный интерфейс оказался несовместим с моим собственным. Когда я имплантировал эту штуковину, нейронные связи в коре просто-напросто закоротило. Плата интерфейса сгорела, и я превратился в растение.

Пока Сообщество восстанавливало мне разум, жизнь в моем теле поддерживалась искусственно. Для Сообщества нет ничего невозможного, но некоторые вещи требуют времени. Шесть месяцев спустя произошел Исход, а автоматика Кольца продолжала трудиться над моим мозгом. Без участия человека процесс шел медленно — целых двадцать шесть лет. И вот три месяца назад меня оживили — единственного человека, оставшегося на Кольце.

Мне до сих пор иногда снится, будто я часть Сообщества. Что оно все еще здесь, стоит только протянуть руку. Поначалу это были кошмары, теперь всего лишь сны. Квантовые компьютеры пусты, но они по-прежнему здесь, они ждут. Может, им тоже снится Сообщество.

Я знаю, во второй раз будет проще. Технологии с тех пор значительно продвинулись. Новый Исход — дело нескольких месяцев. Нужен только миллиард людей, чтобы его осуществить.

* * *

В тот вечер (это был вечер моего хобби) вместо урока рисования мы отправились в Сеть.

Малкольм Лето спустился на Землю на Макапском орбитальном лифте два месяца назад — к немалому удивлению Бразильского отделения Верховного правительства. Приемные станции продолжали получать излучаемую Кольцом микроволновую энергию, но на Кольце никто больше не жил, как никто не пользовался разбросанными по экватору орбитальными лифтами. Без специального интерфейса это было попросту невозможно.

Новость о появлении Лето не дошла до Северной Америки, но в архивах сохранилось несколько интервью с неким человеком, который много рассказывал о Сообществе и о том, что «пропустил» Исход. Потом недели две о нем ничего не было слышно, пока он не подал в бразильский суд иск с предъявлением своих прав на Кольцо — на том основании, что является последним членом Сообщества.

Верховное правительство никогда не пробовало заселить Кольцо. Не говоря уже о проблеме доступа к орбитальным лифтам, в этом просто не возникало необходимости: население Земли едва достигало полумиллиона. Генетические войны погубили большинство людей, переживших Исход, и правительству потребовалось почти три десятилетия, чтобы построить космические корабли, протянуть до нижней земной орбиты собственные наноуправляемые лифты и создать небольшой флот судов, курсировавших между этой орбитой и точками Лагранжа.

Никто больше не пользовался квантовыми компьютерами. Никто не владел интерфейсами и даже не мог их создать. Человеческую расу это просто не интересовало. Мы сосредоточились на звездах и самих себе — все, кроме жителей анклавов, которые не признавали Верховное правительство, хоть и не бунтовали против него.

Решение по иску Лето так и не было принято. Неделю спустя дело было назначено к слушанию в Южноамериканском суде, а потом передано выше — в суд Верховного правительства.

Он хочет создать новое Сообщество.

Он хочет украсть Кольцо.

Но разве оно принадлежит нам?

Ему одиноко.

Как нам не хватает Мойры.

Он хочет, чтобы мы помогли ему. Поэтому и рассказал нам все это.

Он рассказал не нам, а Меде.

Меда ему понравилась.

— Хватит! — Я сжала кулаки, чтобы не слышать больше этих мыслей. Они взглянули удивленно, не понимая, почему я противлюсь согласию. А я вдруг почувствовала, что смотрю не на нас. На них. Словно лезвие ножа прошло между нами. Я бросилась вверх по лестнице.

— Меда! Что случилось?

Я распласталась на полу в комнате Мойры.

— Ну почему, почему они так ревнивы?!

— Кто, Меда? Кто?

— Они! Остальные наши.

— А, понятно.

Я подняла на нее глаза в надежде на понимание. Но разве это возможно, если я не могу поделиться с ней своими чувствами?

— Я в курсе ваших поисков. Меда, он психически неуравновешен. Он пережил огромную потерю и очнулся в совершенно чужом мире.

— Он хочет воссоздать свой мир.

— Это всего лишь следствие его психоза.

— Но Сообщество столько всего создало! Оно достигло таких вершин, которые мы не сможем осмыслить еще десятки лет! Разве это плохо?

— Принято считать, что Исход был естественным эволюционным шагом в развитии человечества. А если нет? Если Исход был гибелью? Мы не пропустили Исход, мы его избежали. Мы пережили Сообщество, точно так же, как Лето. Неужели мы хотим для себя этой участи?

— Ну и кто тут психопат?!

— Верховное правительство никогда не позволит ему вернуться на Кольцо.

— Значит, он обречен на вечное одиночество, — заключила я.

— Он может присоединиться к одному из анклавов. Там все живут одиноко.

— Ты представляешь себе, что это значит: проснуться однажды утром — а тебя нет?

— Меда! — Мойра, бледная как полотно, выпрямилась в постели. — Возьми меня за руку!

Она протянула ладонь, и я ощутила запах феромонов, шепчущих мне ее мысли. Но, вместо того чтобы открыться, я выбежала прочь из комнаты, прочь из дома — во влажную летнюю ночь.

* * *

В доме на озере горел свет. Я долго стояла у дверей, поражаясь самой себе. Мне и раньше доводилось быть в одиночестве, но не так.

Прежде мы в любой момент могли дотянуться друг до друга. Теперь я находилась в нескольких милях от остальных. Но Малкольм Лето от своих был еще дальше…

Такое чувство, будто на языке вертится половина всего, что я знаю. Будто мысли сошли с ума. Зато все, что я думала и чувствовала сейчас, принадлежало мне одной. Никакого согласия.

Точно так же, как не существовало согласия для Малкольма Лето. У одиночек все решения принимаются единодушно.

С этой мыслью я постучала в дверь.

Он стоял на пороге в одних шортах. Я ощутила волнение — теперь, когда моих не было рядом, его незачем было скрывать.

— А где же твоя цепочка?

— Дома.

— Там им и место. — Он повернулся, оставив дверь открытой. — Входи же.

На столе лежал металлический кубик. Малкольм сел за стол. Только теперь я заметила тонкий серебристый обруч, обхвативший его голову чуть ниже линии волос. Он подключил к обручу идущий от кубика провод.

— Это внешний блок интерфейса. Одно время они были запрещены. — После Исхода большинство интерфейсных технологий, служивших для слияния с Сообществом, действительно попало под запрет. — Но теперь он в прошлом. Ваше Верховное правительство аннулировало эти законы десять лет назад, а никто и не заметил. Мой адвокат сумел раздобыть для меня такую штуку. — Малкольм выдернул провод из обруча и бросил на стол. — Все равно теперь это бесполезно.

— Вы не можете попасть на Кольцо?

— Могу, но это все равно что в одиночку пересекать океан. — Он искоса глянул на меня. — Хочешь такую штучку? Я мог бы вживить тебе интерфейс.

Я отшатнулась.

— Нет!

Он улыбнулся — кажется, впервые. Лицо у него стало совсем другим.

— Ясно. Хочешь чего-нибудь выпить? У меня найдется пара глотков. И сядь уже наконец.

— Нет, спасибо, — сказала я. — Я просто… — Пожалуй, свою роль голосового звена я выполняла сейчас не слишком успешно. Я заглянула ему в глаза. — Мне нужно было поговорить с вами наедине.

— Что ж, поступок. Знаю, как неуютно вам поодиночке.

— Откуда вам так много о нас известно?

— Множества… цепочки, как их теперь называют, создавались еще при мне. Одно время я интересовался этим проектом. — Малкольм Лето пожал плечами. — Но он оказался бесперспективным. Я читал статьи о неудачных экспериментах, порождавших уродов и умственно отсталых…

Я перебила его:

— Но это было давно! Матушка Редд родилась в то время, и она замечательный врач. И с нами тоже все в порядке…

Он поднял руку.

— Тише, тише! С интерфейсами тоже была куча несчастных случаев… В конце концов, окажись это абсолютно безопасно, я бы здесь сейчас не прозябал.

Вынужденное одиночество было для него больным вопросом.

— Но почему вы здесь, а не в каком-нибудь анклаве?

Он пожал плечами.

— Какая разница, здесь или где-то еще? — Он криво усмехнулся. — Последний представитель исчезнувшего вида — вот кто я такой. Так значит, ты со своими дружками-телепатами собираешься стать пилотом корабля?

— Да, я… то есть мы…

— Что ж, удачи. Может, отыщете где-нибудь Сообщество, — сказал Лето. Он выглядел усталым.

— Выходит, произошло именно это? Они ушли в открытый космос?

Казалось, мой вопрос его озадачил.

— Да. А может, и нет. Я почти… помню. — Он усмехнулся. — Это как будто ты пьян в стельку и знаешь, что должен быть трезвым, но ничего не можешь с собой поделать.

— Понимаю, — серьезно произнесла я и пожала ему руку. Его ладонь оказалась сухой и гладкой.

В ответ он коротко сжал мою руку и поднялся, оставив меня в растрепанных чувствах. Внутри все как-то затуманилось, но в то же время я как никогда остро ощущала его присутствие. Мы, разумеется, знали, что такое секс. Мы это проходили, но только в теории. И сейчас я понятия не имела, о чем думает Малкольм. Если бы он был множеством, звеном моей цепочки, я бы знала.

— Мне пора, — сказала я, вставая.

Я надеялась, он скажет что-нибудь, пока я иду к двери, но он молчал. Щеки у меня горели. Глупая девчонка! Только и могу, что сбивать с толку свою цепочку…

Я закрыла за собой дверь и бросилась к лесу.

— Меда!

Его фигура чернела в желтом проеме двери.

— Прости, я задумался о своем. Наверное, я вел себя не слишком гостеприимно. Может, ты…

В три шага я очутилась рядом и поцеловала его в губы. Только теперь я ощутила его мысли, его волнение.

— Может, я — что? — спросила я через минуту.

— Может, ты зайдешь?

* * *

Утром, когда я вернулась на ферму, мы, то есть они, уже ждали меня. Я знала, что так будет. Одна часть меня жаждала провести весь день наедине с возлюбленным, а другая стремилась лишь к одному — встретиться с собой, зарыться носом в запах, который льнул ко мне, и доказать нам… Не знаю, что именно я собиралась доказать. Возможно, то, что для счастья мне не нужно быть частью чего-то. Что они, то есть мы, не нужны мне, чтобы стать цельной личностью.

— Помнишь Веронику Пруст? — спросила Мойра. Она стояла в дверях кухни, остальные сгрудились позади нее. Конечно, когда я сбежала, она все поняла. И неслучайно припомнила именно эту историю.

— Помню, — ответила я, не входя в дом, недосягаемая для волн феромонов. Тем не менее я ощущала запах гнева и страха — это злилась и боялась я сама.

— Она собиралась стать капитаном корабля, — продолжала Мойра.

Конечно, мы все прекрасно помнили Веронику. Она была на два года старше. Обычно множества формировали еще в яслях, чтобы оставалось время на корректировку, но выводок Вероники распался на пару и квадрат. Пара оказалась довольно крепкой, а квадрат сначала перевели на машиностроительное отделение, а потом вообще исключили.

— Хватит, — отрезала я.

Я шагнула мимо них на кухню, на ходу скатав в тугой клубок воспоминание о ласках Малкольма, и камнем бросила в них.

Они вздрогнули. Я поднялась в свою комнату, чтобы собрать вещи. Они не пошли за мной и этим разозлили меня еще больше. Я кое-как побросала в сумку одежду, одним движением смахнула с комода безделушки… Что-то блеснуло в этой куче. Это был жеод, который Стром нашел как-то летом, когда мы летали в пустыню. Он тогда разломил его пополам и собственноручно отполировал.

Я взяла его в руки, провела пальцем по гладким граням, окружавшим зазубринки кристалла, спрятавшегося в сердцевине. Но брать с собой не стала, положила обратно на комод и застегнула сумку.

— Уходишь?

В дверях с непроницаемым лицом стояла матушка Редд.

— Вы звонили доктору Халиду?

Это был наш врач, наш психолог — в общем, практически наш отец.

Она пожала плечами:

— А что я ему скажу? Разбитую цепочку заново не скрепишь.

— Ничего я не разбиваю! — воскликнула я.

Неужели даже она не понимает?! Я личность, сама по себе. Мне не нужно быть частью чего-то.

— Ну да, ты просто уходишь. Конечно, я все понимаю.

Мне стало больно от ее сарказма, но она вышла из комнаты раньше, чем я успела ответить. Я опрометью бросилась вниз по лестнице, прочь из этого дома — чтобы не встречаться с остальными. Не хотелось, чтобы они почувствовали мою вину. Всю дорогу до домика Малкольма я бежала. Он работал в огороде.

— Тише, тише, Меда… — сказал он, принимая меня в свои объятия. — Что с тобой?

— Ничего, — прошептала я.

— Зачем ты туда ходила? Я мог бы послать за твоими вещами.

И тогда я сказала:

— Я хочу интерфейс.

* * *

Процедура оказалась проста. Он приложил нанодермик к основанию черепа. Сначала похолодел затылок, потом холод разлился по шее и позвоночнику. Легкая боль от укола — и по коже поползли мурашки.

— Я погружу тебя на часок, — предупредил Малкольм. — Так надежнее.

— Ладно, — пробормотала я, погружаясь в дремоту.

Мне снились пауки, ползущие в мозг по зрительному нерву, уховертки, шныряющие по лобным долям, пиявки, присосавшиеся к пальцам… Но когда они вползли по рукам в мозг, передо мной, будто восход солнца, распахнулась дверь, и я оказалась неизвестно где, непонятно когда, но во сне всё это имело глубокий смысл. Я вдруг поняла и зачем я здесь оказалась, и где теперь Сообщество, и почему они ушли…

— Привет, Меда, — услышала я голос Малкольма.

— Я все еще сплю?

— Уже нет, — произнес голос, который доносился из яркой точки впереди. — Я подключил тебя к блоку интерфейса. Все прошло как по маслу.

Я отвечала ему, сама того не желая:

— Я беспокоилась, что из-за моих генетических модификаций могут возникнуть проблемы.

Похоже, я все-таки спала. Я вовсе не собиралась этого говорить!

— Я не хотела этого говорить. Наверное, я все еще сплю. — Я попыталась замолчать. — Говорю и не могу остановиться.

Я ощутила улыбку Малкольма.

— Ты не говоришь. Сейчас я покажу тебе то, что возможно только в Сообществе.

На протяжении нескольких часов он учил меня манипулировать реальностью интерфейса, протягивать руку и брать его так, будто моя рука это лопата, или молоток, или наждачная бумага, или ткань…

— У тебя хорошо получается, — похвалил Малкольм, светящаяся точка в серо-зеленом саду, который мы разбили в древнем, заброшенном городе. Стены были увиты плющом, и в зелени сновали какие-то скользкие твари. От земли шел сырой, спертый дух, который смешивался с запахом цветущего кизила, живой изгородью окружавшего сад.

Я улыбнулась, зная, что он увидит мою радость. Он видел меня всю, словно был одним из звеньев моей цепочки. Я полностью обнажилась перед ним, в то время как он оставался для меня невидимым.

— Позже, — сказал он, когда я попыталась вглядеться в его свет, а потом прижал меня к себе, и мы снова занимались любовью в саду, и трава щекотала мне спину тысячей колких язычков.

* * *

Когда усталость накрыла нас золотистой негой, из сияющего шара возникло лицо Малкольма. Глаза его были закрыты. Пока я разглядывала его лицо, оно становилось все шире и шире. А потом я упала в туннель его левой ноздри, скатилась в череп — и весь он предстал передо мной.

В волшебном саду, возле увитых плющом стен, меня выворачивало в приступе рвоты. Даже в виртуальной реальности на губах ощущался вкус желчи. Он солгал мне.

* * *

Я не владела своим телом. Металлический кубик по-прежнему лежал рядом на диване, но псевдореальность пропала. Малкольм находился где-то сзади. Я слышала, как он укладывает в сумку веши, но не могла заставить свою голову повернуться.

— Полетим к Белемскому лифту. На Кольце мы будем в безопасности. Там им до нас не добраться. А сунутся — придется иметь дело со мной…

На белой стене темнело какое-то пятнышко — изъян, от которого я не могла оторвать глаз.

— …завербуем людей из анклавов. Раз они не считаются с моими правами, придется им считаться с моей силой…

На глазах выступили слезы. Он просто использовал меня! А я-то, глупая девчонка, вообразила себе… Он совратил меня и взял в заложницы, чтобы потом торговаться.

— …пусть на это уйдет жизнь целого поколения — хотя я надеюсь, что меньше. На Кольце есть кубы для клонирования. Из тебя выйдет отличная матрица, а при правильном воспитании ты станешь гораздо податливей…

Он думал, что если у него есть я, частица космической цепочки, то Верховного правительства ему бояться нечего. Откуда ему знать, что звено, отделенное от своей цепочки, не представляет никакой ценности! Он просто не понимал, что его затея бесполезна.

— Ладно, Меда. Пора ехать.

Боковым зрением я увидела, как он подключает свой интерфейс, и ноги сами подняли меня с дивана. Меня распирало от ненависти, с шейных желез изливались потоки феромонов.

— Господи, что за вонь?

Феромоны! Он контролировал мое тело, язык, лицо, все, что угодно — но не модифицированные железы. Он о них просто не подумал. Я закричала что было сил, извергая в пространство волны запаха: ненависть, страх, отвращение.

Малкольм открыл дверь, чтобы впустить в комнату свежий воздух. На поясе под одеждой проступал пистолет.

— По дороге придется купить тебе дезодорант.

Он скрылся за дверью с двумя дорожными сумками, а я осталась стоять с коробкой интерфейса в вытянутых руках.

Я продолжала беззвучно кричать, наполняя воздух запахами, пока железы не иссякли. Я напрягала слух, пытаясь различить хоть какой-нибудь отклик. Ничего.

Снова появился Малкольм.

— Пошевеливайся!

На деревянных ногах я вышла из дома.

Едва переступив порог, я почуяла наши мысли. Моя цепочка была здесь — слишком далеко, чтобы понять, о чем они думают, но все же близко! Остатками феромонов я послала сигнал о помощи.

— Залезай. — Малкольм кивнул на флаер.

Что-то дернулось в шее, все тело свело судорогой, и я рухнула наземь, успев заметить на крыше Мануэля с черным кубиком интерфейса в руках.

Выхватив оружие, Лето обернулся.

Что-то просвистело мимо, и Лето вскрикнул, выронив пистолет. Я поднялась и, пошатываясь, побежала к лесу, пока кто-то не подхватил меня под руки и я не оказалась среди своих.

Спрятав лицо на груди у Строма и сжимая пальцами его ладони, я видела другими глазами — глазами Мойры! — как Лето торопливо вскарабкался во флаер и включил турбины.

Он не уйдет далеко.

Мы немного поколдовали над водородным регулятором.

Спасибо, что пришли. Простите меня.

Я чувствовала себя грязной, опустошенной. Я едва могла связать пару слов. Но я открыла им всё: всё, что случилось, всё, что я сделала, все мои глупые мысли… Я ожидала, что ответом мне будет гнев и презрение. Я думала, они оставят меня здесь, рядом с домом…

Ты такая глупая, — проворчала Мойра. Стром мягко коснулся разъема интерфейса на моем затылке.

Плохое позади, Меда. Теперь ты с нами.

Согласие было словно сок спелого плода, словно свет далекой звезды.

Ты с нами.

Не разнимая рук, мы возвращались на ферму, делясь всем, что случилось за этот день.