КИТАЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

КИТАЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

* * *

То, о чем нам могут поведать мудрецы древнего Китая, быть может, более значительно, нежели полагают иные из нас…

Самым прославленным китайским мудрецом издавна был Конфуций, и это справедливо, так как из всех мыслителей древности именно он оказал сильнейшее влияние на жизнь и исторические судьбы своей страны. Пожалуй, мы составим себе в целом верное представление о нем, полагая, что он был совершенным «китайцем», то есть предельным формалистом, чуть ли не педантом, однако несправедливо по отношению к китайцам вообще было бы, если бы, исходя из этого суждения, мы пришли к выводу, что ум китайцев — это ум в целом косный и лишенный философской глубины: уже у Конфуция более чем достаточно доказательств обратного. Все еще мало известно у нас, что в Китае были великие философы и создатели этических учений, которых нам было бы не менее полезно знать, чем греков, Будду и Иисуса. Величайший мудрец Китая так и не стал по-настоящему популярен у себя на родине и всегда оставался в тени Конфуция своего младшего современника. Я говорю о Лао-цзы, чью мудрость сохранила для нас книга Дао-дэ-цзин. Учение Лао-цзы о Дао, первоначальном принципе всего бытия, как философская система, вероятно, оставило бы нас равнодушными и привлекло интерес разве что немногих любителей, если бы не его этика, столь мощно воздействующая наличность, столь великая и прекрасная, что последний переводчик этой книги на немецкий язык — между прочим, профессор теологии — считает учение Лао-цзы непосредственной параллелью учению Иисуса. Конечно, на нас, неученых, китаец пока еще не может оказать столь сильного воздействия, ведь говорит эта книга языком сложным для нас, чужим, и приблизиться к ее сути можно лишь ценой большого усердия и честного труда. Это не какой-нибудь курьез или литературно-этнологический раритет, это одна из самых основательных и глубоких книг всей древности.

Конфуций нам доступнее благодаря его «Беседам». Что касается китайских мыслителей, живших в более поздние времена, то один из самых оригинальных среди них и к тому же излагающий свои мысли в наиболее доступной наглядной форме — это Чжуан-цзы.

Чжуан-цзы младше Лао-цзы на триста лет, Гриль[9] пишет, что в этом отношении их можно уподобить Платону и Сократу. Не пристало мне рассуждать ни о самих китайских книгах, ни о трудах переводчиков, но я хочу рассказать о том, как в этих книгах мне, любителю, который во всем Древнем Востоке только и знал буддистскую и родственную ей философию, открылись прежде совершенно незнакомые ценности. В странах Азии в эпоху между Буддой и Христом имелась своя философия, она не стала религией народов, но ее активная, прекрасная в своей жизненности этика решительно ближе к этике христианской, чем к этике индийского буддизма.

1911

* * *

[…] Лао-цзы, на протяжении двух тысячелетий остававшийся неизвестным в Европе, за последние пятнадцать лет был переведен на все европейские языки, а его Дао-дэ-цзин сделался модной книгой. И если Китай политически слаб, разорван, и представляется западным державам лишь огромной, богатой, требующей крайне осмотрительного обращения территорией, пригодной для эксплуатации, то древняя мудрость Китая и древнее китайское искусство победоносно входят сегодня не только в музеи и библиотеки Запада, но и в сердца молодых людей, приверженных духовным ценностям. На взбудораженную войной учащуюся молодежь Германии в последние десять лет ни один мыслитель — помимо Достоевского — не оказал столь сильного влияния, как Лао-цзы. И если этот процесс охватил довольно малочисленную группу, этим ничуть не умаляется его значение, поскольку увлеченное меньшинство представляют собой именно те, кто играет наиважнейшую роль, это самая одаренная, самая сознательная, самая ответственная часть учащейся молодежи.

Нашим современным западным идеалам китайский идеал настолько противоположен, что мы должны радоваться тому, что в другой части земного шара у нас есть столь устойчивый и почтенный противоположный полюс. Неумно было бы желать, чтобы весь мир со временем стал европейским или, напротив, воспринял китайскую культуру, но нам следует воспитать в себе уважение к этому чужому духу, так как без этого уважения ничему нельзя научиться и ничего — воспринять, и мудрецов самого дальнего Востока нам следует почитать как наших учителей, подобно тому, как мы давно уже (вспомним хотя бы Гете!) почитаем мыслителей и наставников Ближнего Востока. И читая, например, Конфуция, его необычайно волнующие ум блестящие изречения, мы не должны относиться к ним как к каким-то полузабытым курьезным древностям, а напротив, помнить, что благодаря учению Конфуция не только в течение двух тысяч лет просуществовало огромное китайское государство, но даже и сегодня в Китае живут потомки Конфуция, которые носят его имя и гордятся своим предком, в сравнении с ними самая древняя и благородная аристократия Европы оказывается младенчески юной. Или Лао-цзы — нам нет нужды видеть в его «Книге о пути к добродетели» замену Нового Завета, но она показывает, что нечто подобное нашим Евангелиям родилось некогда в более ранние времена под другими небесами, а это должно укрепить нашу веру в то, что человечество, как бы серьезно ни разъединяла его несхожесть или взаимная вражда рас и культур, все же является единым, и всюду у него одни и те же возможности, идеалы и цели.

Несмотря на недавно охватившее наше общество восхищение Китаем, у нас все еще чрезвычайно широко распространен тот взгляд, что душа китайца по своему существу абсолютно отлична от нашей. Считается, что добродетели китайца, в первую очередь его неиссякаемое терпение и спокойное, непреклонное усердие в труде, по своей природе пассивны, а его пороки, прежде всего пресловутая китайская жестокость, нам по существу глубоко чужды, как свойства какого-то иного мира, и совершенно непостижимы. В действительности это глупые предрассудки. Китаец может быть жестоким — в точности так же, как и западный человек; китаец может быть кротким и самоотверженным — в точности, как и европеец. Если мы выбираем из истории примеры жестокости китайцев, то нам следует наряду с ними приводить и примеры, в которых Китай и героизм его жителей предстают столь же достойными подражания, как, скажем, прижившиеся в наших школах рассказы о подвигах и благородстве, восходящие к Библии или к классической древности.

1926

Данный текст является ознакомительным фрагментом.