VII

VII

США. Госдепартамент. Кабинет Стеттиниуса. 25 декабря 1944 г.

— Сводки с фронта все тревожнее, — обращается он к собравшимся за столом. — Наши войска катятся назад. Правда, удалось вызволить из окружения 101-ю дивизию, но это отнюдь не стратегический успех. Потери чудовищны. В войсках паника. Остановить немцев нет никакой возможности. Поэтому вся надежда на русских. Да-да! — повысил он голос. — Спасти нас может только хорошее наступление на Восточном фронте. Президент уже обратился с такой просьбой к Сталину. Как он отреагирует на эту просьбу, одному Богу ведомо. Но если он не согласится, если найдет хоть какой-то повод оттянуть удар, нас сбросят в Ла-Манш! Надеюсь, не нужно объяснять, что на этом этапе мы должны быть максимально предупредительны, и во всем, я подчеркиваю, во всем проявлять добрую волю. Генерал Брайэн, как продвигается затея с вашей… взяткой? Этот козырь сейчас очень бы пригодился.

— Все идет по плану, — поднялся Брайэн. — Утечка информации организована, пленные митингуют, усиленно изучают немецкий…

— Иначе говоря, делают все возможное, чтобы сойти за немцев и остаться в Штатах? А есть среди них заведомые преступники, разумеется, с точки зрения советских законов?

— Да, сэр, есть. И немало. Я говорю о тех, кто взял в руки немецкое оружие.

— Или лопату. То есть работал на немцев.

— Этих еще больше. Они были вынуждены. Иначе — смерть.

— В этом пусть разбираются русские. Итак, к концу месяца должна быть готова первая партия. Отправим их из Сан-Франциско. Сегодня же дам шифровку, чтобы русские прислали свой пароход — наш могут встретить японцы. Думаю, что тысяч десять пароход примет… А теперь самое главное. Не для записи. И не для разглашения. Сталин хочет получить тех, кто не прочь остаться в Штатах. Так вот, эти люди должны быть в Сан-Франциско. Как вы их доставите, не мое дело. Помните об Арденнах! — жестко закончил он.

США. Лагерь Руперт. 26 декабря 1944 г.

На открытых площадках, в бараках и палатках возбужденные группы пленных. Из динамиков несется то «Катюша», то «Утомленное солнце», то старинные романсы.

— Да немец я, немец, — убеждает американского офицера знакомый нам морячок. — Сука буду, немец! — сверкнул он золотой коронкой. — Только батя это скрывал. Боялся, что загребут. Потому и шпрехать меня не учил.

— И как вам не стыдно! — возмущается человек в очках. — Вы же предаете себя, своих родителей, Родину! Объявлять себя немцем, злейшим врагом русских?! Как вы можете? И ради чего?

— Ради того, чтобы не гнить в лагерях! Ты думаешь, нас отпустят по домам? Черта с два!

— А куда же нас? — обезоруживающе улыбнулся человек в очках. — Кому мы нужны? Ну, попал я в плен. Ну, работал на танковом заводе. Так что с того? Думаю, что и немцы, попавшие к нашим, тоже не сидят без дела.

— Тьфу! — не выдержал морячок. — Очкарик, ты и есть очкарик! Ты же враг народа. Ты укреплял военную мощь врага. Эти танки потом давили наших. То есть ваших, — поправился он. — А мы, немцы…

— Да брось ты долдонить, — смачно затянулся жилистый мужичок. — Немец, немец… Какой ты немец? Вот я — другое дело.

— Ты?! Да ты же кулак недорезанный!

— Не-э, я немецкий бауэр. А позабыл я не только язык, но и отца с матерью, потому как попал под бомбежку и был контужен. И даже ранен. Видишь, шрам за ухом? Все от него, проклятого русского осколка.

— Ну, ты дае-ешь! — восхитился морячок. — Думаешь, этой липе поверят?

— А чего ж не поверить?! Я и в заявлении так написал: прошу, мол, как истинного бауэра перевести в лагерь для немецких военнопленных, чтоб, значит, жить среди земляков, а не вероломно напавших на нас русских.

— Что-о?! Вероломно? Кто?! Да я тебя, гад!

— Давай-давай, а я позову вон того негра с дубинкой.

— Да будет вам, не позорьтесь, — разнял их человек в очках. — Не валяли бы вы дурака и не мутили воду. Если виноваты, ответим по закону… Но ведь я, действительно, виноват. Я делал танки. И даже участвовал в создании прокатного стана для броневой стали. Я ведь металлург, инженер-металлург.

— Вот и ответишь, — махнул рукой морячок. — По всей строгости закона. Мы-то что: кто «власовец», кто полицай, а ты… ты же делал их танки непробиваемыми. А танк — это тебе не «шмайсер».

— Но я объясню, — совсем растерялся инженер. — Я ничего не мог… Нас построили. Кто отказывался, расстреливали на месте.

— И много их было? — заинтересовался «бауэр».

— Много… Большинство.

— Вот видишь. Они — истинные патриоты. А ты — предатель.

— Вы так считаете? — опустил голову инженер. — Это ужасно. Я о себе так не думал.

— Да брось ты, не бери в голову! Это не я так считаю. Так будут считать там, у тебя дома.

— Что же мне делать? Ведь по большому счету вы правы.

— Бежать надо! — зыркнул глазами морячок. — Америка большая, затеряемся.

— Без меня, — отмахнулся «бауэр». — Я человек контуженный, мне нельзя…

— А когда отправление? — отрешенно уточнил инженер.

— Да завтра же, дурья твоя башка! — взорвался морячок.

— А если я откажусь? Если попрошу, если скажу, что готов отдать свои знания во имя общей победы?

— Просили. Были такие. Бесполезно… Единственная возможность — доказать, что ты не русский, вернее, не гражданин Советского Союза.

— Это невозможно! От Родины я не отрекусь.

— Говорю тебе, надо бежать, — уже не настойчиво, а как-то вяло предложил морячок.

И вот — раннее декабрьское утро. Тепло. Солнечно. На железнодорожной станции пыхтят паровозы. У вагонов суетится охрана.

Еще большая суета у бараков… Крики. Вопли. Давка. Сметая все на пути, плотный клубок сцепившихся тел катится то в одну, то в другую сторону. Мелькают кулаки. Свистят дубинки.

Кровь. Стоны. Хрипы. Собачий лай.

Наконец, клубок растащили… Среди оборванных, исцарапанных людей и морячок, и «бауэр», и инженер, у которого от очков остались одни дужки.

— В наручники! Всех в наручники! — кричит комендант.

— Хрена с два!

— Хоть в кандалы!

— Не поедем! Умрем, а не поедем!

— Исполнять приказ! — зашелся в крике комендант.

Здоровенные парни из Военной полиции врезались в толпу пленных — и началось новое избиение… Через полчаса все русские люди были в наручниках.

— Построить! — приказал комендант. — Построить в колонну по четыре и загнать в вагоны!

Началась бестолковщина построения… В это время из толпы вынырнул нелепо выглядевший с разбитыми очками инженер и обратился к коменданту:

— Я ничего не вижу. В бараке есть очки, запасные. Разрешите отлучиться?

— Валяй! Только быстро, — кивнул комендант. Бочком, бочком, а потом все решительнее и быстрее инженер побежал в барак. Ему страшно мешают наручники, но он все же изловчился и зачем-то начал расстегивать брючный ремень.

А построение идет полным ходом! Людей толкают, переставляют из шеренги в шеренгу, пытаются сосчитать.

— Сколько их? — спросил комендант.

— Шестьдесят девять, — ответил сержант.

— Семьдесят, — поправил комендант. — Один в бараке, ищет очки. Сходи-ка за ним.

Сержант бросился к бараку и… через минуту вернулся с перекосившимся лицом.

— Что? Что случилось? — набросился на него комендант.

— Он… Он… — махнул рукой сержант и, прикрыв рот рукой, шагнул за угол.

Комендант решительно направился к бараку, шагнул в широкую дверь и наткнулся на чьи-то болтающиеся ноги. Брезгливо оттолкнул их, но тут же в неподдельном ужасе прижался к стене. В проеме двери раскачивался ставший необычайно длинным инженер. Он повесился на брючном ремне.

— Снять, — вытирая холодный пот, приказал комендант.

Пленные бросились к бараку, кто-то перерезал ремень, и труп рухнул на закованные в американские наручники руки русских людей… А потом его положили на землю штата Айдахо.

— Надо похоронить, — сказал кто-то.

— Конечно.

— Нужны лопаты.

— Снимите наручники, — обратились пленные к коменданту. — Мы его похороним.

Комендант понимал, что с трупом надо что-то делать, что ему и без того попадет от начальства, что русских лучше не злить, но снять наручники и дать такое оружие, как лопаты, нет, это опасно. И он холодно бросил:

— Никаких похорон. Все сделают без вас. А сейчас — по вагонам. Немедленно по вагонам! — сорвался он на крик.

— А-а-а! Пропади все пропадом! — с исказившимся лицом зашелся в визге морячок. — Не видать вам Кости-моряка! Прощай, Марьина роща!

В мгновенье ока морячок выхватил из-за голенища короткий нож и вонзил себе в живот! Потом в грудь! И, уже слабея, полоснул себя по шее.

Все в ужасе расступились.

— Взять! Погрузить! — кричал комендант. — В порту должны быть все! Все до единого! Сдавать по списку!

Одни охранники подхватили труп инженера, другие — истекающего кровью морячка, третьи начали теснить всю группу. И вдруг из толпы вывалился «бауэр». На какое-то мгновенье его потеряли из поля зрения. Потом спохватились. А простой русский мужик, битый всеми властями землепашец затравленно озирался. Шагнул вправо — солдаты, влево — полиция, назад — скалится комендант. Уже тянутся руки охранников, уже схватили за шиворот, но он резко присел, крутанулся, хрипло выдохнул: «А хрена не хочешь?!» — и что есть мочи припустился к бараку.

Охранники бросились за ним, стараясь отрезать дорогу к двери. Но он и не думал бежать к двери, а несся прямо к кирпичной стене. Охранники круто повернули. До стены метров пять… четыре… три… Охранники уже протянули руки, чтобы схватить беглеца, но тот сильно оттолкнулся и, пролетев последние метры в воздухе, вонзился головой в стену. Бело-розовое месиво так и брызнуло на руки охранников!

Подошел комендант. Испуганно-брезгливо посмотрел на то, что лежало на земле, и коротко бросил:

— В вагон. Все равно в вагон. Я должен сдать их по списку.

Бегут, летят по просторам Америки окутанные паром поезда. На остановках никого не выпускают. У тамбуров появляется вооруженная до зубов военная полиция. Паровозы заправляются водой, углем — и снова поезда летят к океану.

Вот и Сан-Франциско. У причала советский пароход «Урал». Одни, увидя советский флаг, ликуют, другие — хмурятся. Но все под гром оркестра спокойно и деловито поднимаются по трапу. У первой ступеньки стоит комендант лагеря и озабоченно считает.

— Десять тысяч сто семьдесят четыре, десять тысяч сто семьдесят пять, десять тысяч сто семьдесят шесть… И трое на носилках, — добавляет он, когда мимо него пронесли завернутые в одеяла трупы. — Итого, десять тысяч сто семьдесят девять. Гуд бай! Счастливого пути! И намучился же я с вами, — после паузы добавил он.

Взревел гудок «Урала», ему прощально вторят стоящие в порту суда — и первая партия русских пленных отправилась из Америки на Родину.

СТАВКА Эйзенхауэра. 7 января 1945 г.

— Кажется, мы спасены! — радостно потирая руки, обращается Эйзенхауэр к начальнику штаба. — Черчилль прислал мне копию письма от Сталина. Вот что он, в частности, пишет: «Мы готовимся к наступлению, но погода сейчас не благоприятствует нашему наступлению. Однако, учитывая положение наших союзников на Западном фронте, ставка Верховного Главнокомандования решила усиленным темпом закончить подготовку и, не считаясь с погодой, открыть широкие наступательные действия против немцев по всему центральному фронту не позже второй половины января. Можете не сомневаться, что мы сделаем все, что только возможно сделать для того, чтобы оказать содействие нашим славным союзным войскам».

— Прекрасно! — не удержался начальник штаба и, как заправский боксер, провел короткий бой с тенью. — Неплохо бы и нам… нанести встречный удар, — азартно предложил он.

— Всему свое время, — шутливо погрозил пальцем Эйзенхауэр. — Сперва, как говорит наш дорогой Монти, пусть немцы получат по шее. А за нами дело не станет. У меня с этим Моделем свои счеты.

— Кстати, о Моделе, — раскрыл папку начальник штаба. — Могу кое-что доложить.

— Так, так, так, — сел в кресло Эйзенхауэр. — Очень интересно.

— Итак, Вальтер Модель. Вот его фотография… Родился в 1891 году. Участник Первой мировой войны. Вторую — начал командиром 3-й танковой дивизии. Затем — командир танкового корпуса, командующий армией, командующий группой армий «Север», «Северная Украина» и «Центр». А это — результаты его деятельности на этих постах, — разложил он кипу фотографий.

Эйзенхауэр взял снимки. Сперва он разглядывал их с любопытством, потом — брезгливо, возмущенно, гневно, а через несколько минут — с вздувшимися желваками.

— Его жестокость и варварские методы ведения войны вызывают недоумение даже среди сослуживцев, — продолжал начальник штаба. — Именно он был инициатором и ревностным исполнителем тактики «выжженной земли».

Начальник штаба листал бланки спецдонесений, рассказывал о семье Моделя, его слабостях, привычках, привязанностях, но главного американская разведка так и не углядела. Между тем в личном деле генерал-фельдмаршала были три слова, вписанные с легкой руки фюрера, за знакомство с которыми многое дали бы не только Эйзенхауэр и Монтгомери, но прежде всего Черчилль и Рузвельт. Три слова, а за ними целая стратегия, за ними — глубинный смысл операции «Вахта на Рейне». Вот они, эти три слова: «Meister der Verteidigung und des Ruckmarsches» — мастер обороны и отступления.

Наступательной операцией командует мастер обороны и отступления! Парадокс? Едва ли… Такого рода парадоксами ни Гитлер, ни Кейтель, ни Йодль не отличались. Скорее всего, «Вахта на Рейне» с самого начала задумывалась не как военная, а как политическая акция. Нокаутировать англичан и американцев, устрашить своей мощью, остановить на выгодном рубеже, вызвать в тылу противника недовольство многочисленными жертвами — а союзники за полтора месяца потеряли около 77 тысяч человек — тем самым склонить политиков к переговорам о перемирии, а все освободившиеся дивизии бросить против Красной Армии. Многое говорит в пользу того, что именно такой сценарий созрел в бункере Гитлера. Один из аргументов — смерть Моделя. После разгрома группы армий «Б» он застрелился.

Но в начале января 1945 года генерал-фельдмаршал Модель был на коне и внушал немалый страх. Правда, этот страх испытывали лишь командующие англо-американскими войсками. Что касается советских военачальников, то для проведения Висло-Одерской операции, начавшейся 12 января 1945 года, они сосредоточили такие силы, что страх испытывали не они, а их противник. В распоряжении Маршалов Советского Союза Г. К. Жукова и И. С. Конева имелось более 2 миллионов солдат и офицеров, 33 500 орудий и минометов, 7000 танков и самоходных артиллерийских установок, 5000 самолетов. Это была самая крупная стратегическая группировка советских войск, когда-либо ранее создававшаяся для проведения одной наступательной операции.

МОСКВА. Кремль. Кабинет И. В. Сталина. 15 января 1944 г.

Поглядывая на карту и попыхивая трубкой, Сталин диктует письмо.

— «Лично и строго секретно от Премьера Сталина Президенту господину Рузвельту.

После четырех дней наступательных операций на советско-германском фронте я имею теперь возможность сообщить Вам, что, несмотря на неблагоприятную погоду, наступление советских войск развивается удовлетворительно. Весь центральный фронт от Карпат до Балтийского моря находится в движении на запад. Хотя немцы сопротивляются отчаянно, они все же вынуждены отступать. Не сомневаюсь, что немцам придется разбрасывать свои резервы между двумя фронтами, в результате чего они будут вынуждены отказаться от наступления на Западном фронте. Я рад, что это обстоятельство облегчит положение союзных войск на западе и ускорит подготовку намеченного генералом Эйзенхауэром наступления».

Сталин заглянул в сводки, покачал головой и подошел к окну. Город спал. Город отдыхал и набирался сил. Разным видел его Сталин из этого окна — праздничным, суровым, взволнованным, тревожным… Но сейчас он был победоносным! Победа… Это сладкое слово — победа — витало в воздухе, им светились лица людей и фасады домов, оно все чаще срывалось с уст женщин и детей, стариков и приезжающих на побывку солдат. Но цена… цена этой победы огромна. Миллионами жизней заплачено за успехи на фронте! А сколько еще предстоит заплатить?!

Дело ясное: чем ближе к порогу дома, тем яростнее будут сопротивляться немцы и тем большими будут наши потери.

Сталин это прекрасно понимал, и это его тревожило. Вот и сейчас: наступление начали раньше срока, слякоть, бездорожье, авиация прилипла к аэродромам, значит, пехоте идти на целехонькие доты — отсюда и потери, потери сверх всякой меры. Но даже в этих условиях русские люди безропотно выполняют свой долг.

Сталин вернулся к столу и продиктовал последний абзац.

— «Что касается советских войск, то можете не сомневаться, что они, несмотря на имеющиеся трудности, сделают все возможное для того, чтобы предпринятый ими удар по немцам оказался максимально эффективным».

Удар был не просто эффективным, он был ошеломляющим. К концу месяца советские войска освободили Польшу, всю Восточную Пруссию, за исключением Кенигсберга, во многих местах части Красной Армии вышли к Одеру и готовились к его форсированию. Немецкое командование лихорадочно закрывало бреши и из района Арденн перебрасывало все новые и новые дивизии. К началу февраля с Западного фронта было снято 13 наиболее боеспособных дивизий, в том числе 800 танков и штурмовых орудий.

Так бесславно закончилась операция «Вахта на Рейне». Немцы отступили на исходные позиции, и Эйзенхауэр мог спокойно готовиться к решающему удару.

Пароход «Урал» уже был во Владивостоке, большинство пленных — на Колыме, и никто из них, конечно, не знал, что по большому счету они могут считать себя причастными к разгрому немцев в Арденнах. Ведь не окажись они в Америке, у западных политиков не было бы козырной карты в сложной и двусмысленной игре со Сталиным. Будет справедливо, если к 77 тысячам погибших в Арденнах история прибавит 10 179 русских, отправленных из Сан-Франциско.

ЯЛТА. Крымская конференция. 4 февраля 1945 г.

Эту встречу в верхах, проходившую под кодовым названием «Аргонавт», конечно же, можно назвать исторической. Руководители трех союзных держав договорились о судьбе послевоенной Германии, о создании Организации Объединенных наций, был, наконец, решен польский вопрос, пришли к единому мнению о структуре власти в Югославии. Несомненной победой англо-американской дипломатии было согласие Советского Союза через два-три месяца после капитуляции Германии вступить в войну против Японии. Правда, ради этого пришлось пойти на некоторые жертвы: согласиться с существующим статусом Монголии, а также не возражать против возвращения Советскому Союзу Южного Сахалина и Курильских островов.

Все это можно найти в отчетах и протоколах, опубликованных после войны. Но ни в одном документе нет ни строчки, касающейся судьбы военнопленных! А между тем важнейшие соглашения были приняты и по этому вопросу. Больше того, проблема военнопленных практически каждый день обсуждалась и в частных беседах.

ЮСУПОВСКАЯ ДАЧА. 10 февраля 1945 г.

На веранде — Сталин, Черчилль, Молотов, Иден и два переводчика. Они любуются стоящими на рейде кораблями.

— Все-таки ничего красивее кораблей на этом свете нет, — попыхивая сигарой, заметил Черчилль. — Наверное, я никогда не был так счастлив, как в те времена, когда был военно-морским министром.

— Вы имеете в виду четырехлетний период перед Первой мировой войной или неполный год с началом второй? — так же меланхолично попыхивая трубкой, уточнил Сталин.

— Однако, — поперхнулся дымом Черчилль, — вы хорошо осведомлены.

— Кто же не знает биографии такого политического деятеля, как Уинстон Черчилль?! — подсластил пилюлю Сталин.

— От имени правительства Его Величества я хотел бы еще и еще раз принести Вам поздравления по случаю грандиозных побед русского оружия, — сменил тему Черчилль.

— Спасибо, — коротко кивнул Сталин. — Мы просто выполняем свой долг… И свои обещания, — после паузы добавил он.

— Но в связи с такими высокими темпами наступления у вас, наверняка, возникли проблемы, — как бы между прочим бросил Черчилль.

— Наступления без проблем не бывает, — мгновенно насторожился Сталин.

— Одну из них мы могли бы помочь решить.

— Только одну? — усмехнулся Сталин.

— Одной головной болью меньше — это не так уж плохо… Я говорю о пленных, — уточнил Черчилль.

— А что вас, собственно, беспокоит?

— По нашим данным, Красная Армия освободила десять лагерей, в которых находится более пятидесяти тысяч английских солдат и офицеров. Мы хотели бы как можно скорее вернуть их на родину.

— Законное желание. Матери хотят обнять своих сыновей, жены — мужей, дети — отцов… Товарищ Молотов, — обернулся он к наркому иностранных дел, — а наши матери хотят обнять своих сыновей? Кажется, вы получили по этому поводу немало писем?

— Десятки тысяч, товарищ Сталин. И многие из них опубликованы в газетах, — развернул папку Молотов. — Люди возмущаются, требуют, негодуют.

— Вот видите, господин Черчилль, наши желания совпадают: мы тоже хотели бы как можно скорее вернуть наших пленных, находящихся в ваших руках.

— Десять тысяч мы отправили на «Скифии». Скоро снарядим еще один пароход. Но немцы все еще держат подводные лодки в Северном море, и нам не хотелось бы подвергать новым испытаниям людей, прошедших муки немецкого плена.

— Вы же были первым лордом адмиралтейства и лучше меня знаете, что при хорошем охранении ни одна лодка к конвою и близки не сунется, — прищурился Сталин. — Да и сколько их нужно, этих пароходов?

И тут Черчилль попался! Сталин явно не знал точной цифры количества пленных и запустил, если так можно выразиться, пробный шар.

— Пароходов? — вскинул брови Черчилль. — Таких как «Скифия» не меньше десяти. А это — целая флотилия.

— Значит, у вас сто тысяч наших пленных? — победоносно уточнил Сталин.

Иден досадливо прикусил губу. А Черчилль, поняв, что проиграл, молча кивнул.

— Ну что ж, — раскурил погасшую было трубку Сталин. — Об освобожденных из плена англичанах вы можете не беспокоиться. В пунктах сосредоточения им будут созданы самые благоприятные условия. А как только позволит обстановка на фронтах, они будут переправлены на родину. Что же касается русских пленных, то я надеюсь, вы позаботитесь о том, чтобы они были как можно скорее отправлены домой. И мне кажется, вам не стоит столь пристально заниматься теми, кто воевал на стороне немцев. С ними разберутся дома! — жестко закончил он.

— О’кэй, — кивнул Черчилль.

Этим коротким «о’кэй» была дана зеленая улица для подписания двухсторонних соглашений между Англией и Советским Союзом, а также между США и СССР. Англо-советское соглашение подписали Иден и Молотов, а американо-советское генерал-майор Джон Дин и генерал-лейтенант Грызлов.

Одновременно все три стороны договорились держать эти соглашения в секрете. А Сталин прямо сказал, что их не следует включать в официальные отчеты. Англичане пошли еще дальше — они категорически возражали против регистрации этих соглашений в ООН.

Вот так в обстановке строжайшей секретности готовилась к отправке из Англии очередная партия русских военнопленных.

АНГЛИЯ. Ливерпуль. 15 февраля 1945 г.

У причала три английских транспортных судна: «Дачес оф Ричмонд», «Мортон Бей» и «Хайленд Принцесс».

Глубокая ночь. У освещенных прожекторами трапов большие группы солдат и полицейских. Руководит ими человек в макинтоше и мягкой шляпе.

— Сейчас подойдут русские, — громко говорит он. — Парни среди них разные. Есть и такие, кто не хочет возвращаться на Родину. Понять их можно: там им придется отвечать за то, что воевали на стороне немцев. Но это не наше дело: пусть с ними разбираются дома. Наше дело — погрузить их на корабли. Во избежание дебоша и несчастных случаев погрузку будем производить так: каждого русского по трапу сопровождает наш человек, на палубе сдает старшему помощнику капитана — и все, на этом наша работа заканчивается, так же, как и ответственность за этого парня. Прошу еще раз вдуматься в мои слова и сосредоточить на них все ваше внимание: за русского вы отвечаете до тех пор, пока не сдадите старпому… Сопротивление подавлять силой! Но я полагаю, что сопротивляться им будет трудно, — после паузы добавил он, — последние двадцать миль их специально гнали пешком.

И вот из темноты послышалось шарканье тысяч ног. Оно все ближе, громче, становится зловещим. Но еще более зловеще и неотвратимо жутко накатывается волна других, леденящих кровь звуков: они то замирали, то вспыхивали вновь, то обрывались последним стоном, то хрипло захлебывались воздухом всей вселенной — так тяжко и натружено могли дышать только до предела измученные люди.

Как только голова колонны показалась на освещенной прожекторами площадке, охрана образовала длинный коридор, оставив узкий проход к трапу. Не давая опомниться едва держащимся на ногах людям, охранники хватают их под руки и волокут на корабль. Когда один из пленных рванулся вниз, охранники так припечатали его к стальному корпусу судна, что тот разом сник.

Свист ветра. Клубы пара. Возня у трапа. Дым из труб. Хриплое дыхание. Злобные ругательства.

И вот три судна отошли от пирса. Все шире полоска воды, все дальше от берега корабли.

— Все, кажется, обошлось, — вытирая вспотевший лоб, облегченно вздохнул человек в макинтоше. — Через две недели суда будут в Одессе, а еще через две — здесь, с нашими парнями на борту.

— Неужели в Одессе им выпадут такие же муки, как этим русским? Не думаю, чтобы с нашими парнями обращались так же по-скотски, — мрачно заметил пожилой полицейский.

— Что-о?! — взвился человек в макинтоше. — Что ты хочешь этим сказать?! У меня приказ!

— Вам этого не понять, сэр, — с достоинством ответил полицейский. — Два года назад где-то над Германией был сбит самолет моего сына. Молю Бога, чтобы он остался жив! Но если он жив и его освободили русские, я бы не хотел, чтобы в Одессе оказался такой тип, как вы! Только проклятый небом человек может устраивать для измученных пленом людей двадцатимильные кроссы, а потом, ссылаясь на приказ, загонять их прикладами на «Мортон Бей»!

— Ну, т-ты… Ну, т-ты у меня! Да я т-тебя! — с трясущимися губами начал макинтош.

И вдруг раздался длинный, пронзительный звонок!

— Да, — схватил трубку человек в макинтоше. — Не слышу. Переключите на громкую связь!

— Говорит капитан «Ричмонда», — донеслось из динамика. — Беда, сэр! Человек за бортом… Еще один! И еще! — сорвался он на панический крик.

— Что за человек? Ваш матрос?

— Русские, сэр. Они прыгают за борт!

— Я — «Мортон Бей»! — вмешался другой голос. — Человек за бортом… Два человека за бортом! Объявляю тревогу!

— «Хайленд Принцесс»! Я — «Хайленд Принцесс»! Даю команду: «Стоп, машина!» За бортом трое!

Человек в макинтоше схватил бинокль и подбежал к окну. На фоне поднимающегося из-за моря солнца хорошо видны человеческие фигурки, летящие с кораблей в воду.

— О, ч-черт! — саданул он кулаком по стене. — Они меня провели! — зло прищурился он, слизывая кровь с костяшек пальцев. — Но корабли придут вовремя! — схватил он трубку радиотелефона.

Макинтош полетел на стул, шляпа — на пол!

— Внимание, капитанам! — холодно приказал человек в полковничьем мундире. — Никаких тревог! Никаких остановок! Машинам: «Полный вперед!»

Когда корабли скрылись за горизонтом, полковник рухнул в кресло и, не обращая внимания на гневные лица окружающих, пробормотал:

— Приказ выполнен. Семь тысяч русских погружены. Что дальше, не мое дело… Они сами выбрали свою судьбу.

ЛОНДОН. Министерство иностранных дел. Кабинет Энтони Идена. 1 марта 1945 г.

За столом, кроме Идена, постоянный секретарь министерства иностранных дел Александр Кадоган и секретарь Британского Кабинета Эдвард Бриджес.

— Не кажется ли вам, джентльмены, — спрашивает Иден, — что ялтинское солнце постепенно окутывается лондонским туманом?

— Туман приходит и уходит, а солнце вечно, — заметил Кадоган.

— И даже если время от времени на нем появляются пятна, все равно оно — солнце, — несколько патетично добавил Бриджес.

— Мне бы очень хотелось разделить ваши восторги, но, боюсь, для того чтобы разглядеть пятна, уже не надо напрягаться.

— Все зависит от того, что мы хотим увидеть, — усмехнулся Бриджес. — Лет пять назад и Россия, и Сталин были для нас сплошным черным пятном, а теперь, особенно после Крыма, я уверен в дружелюбии наших союзников. Они искренне желают нам добра и хотят поддерживать дружеские отношения. Не сомневаюсь, что они хотят сотрудничать с нами и после войны.

— Как хотите, джентльмены, но Сталин — это великий человек! — воскликнул Кадоган. — Еще в Ялте я сказал, что он производит хорошее впечатление, особенно на фоне — вы уж меня простите — двух других прокисших государственных чиновников.

— Только не при мне! — шутливо поднял руки Иден. — Что угодно, но такие намеки — не при мне!

— Эти намеки всем понятны, — серьезно заявил Бриджес, — но вот ваши, господин Иден, лично я понять не могу. О каком тумане речь? Ведь еще 19 февраля на заседании Кабинета Черчилль сказал: он серьезно полагает, что русские искренне стремятся к гармоничному сотрудничеству с двумя англоязычными демократиями. Тогда же он громогласно провозгласил и то, что Сталин — это человек огромной силы, к которому он питает полное доверие.

— А его телеграмма, — подхватил Кадоган. — Вот она, на первых полосах всех газет, — схватил он «Таймс». — «Молю Бога, чтобы Вы могли как можно дольше управлять судьбой Вашей страны, которая обрела подлинное величие под Вашим руководством».

— Сдаюсь, джентльмены, сдаюсь, — снова поднял руки Иден. — Будем считать, что… у русских на этот счет есть хорошая пословица: «Царь хорош, бояре плохи». Будем считать, что дело в боярах. А дело серьезное! — совсем другим тоном продолжал он. — Более чем серьезное. Речь идет о наших пленных, вернее, о невыполнении советским правительством Ялтинского соглашения, касающегося наших пленных. Британские представители по-прежнему не получают никаких сведений об английских военнопленных, освобожденных Красной Армией в Польше. Ни английским, ни американским офицерам, ни служащим посольств не разрешается видеться с военнопленными и принимать меры для их репатриации.

— А мы, — подал голос Бриджес, — мы свои обязательства выполняем? Я слышал, что не все было ладно с отправкой последней партии русских.

— Да, — поморщился Иден. — Далеко не ладно! Предусмотрено было все, кроме… таинственной русской души. Придя в себя после двадцатимильного кросса, эти парни начали прыгать в воду. Представляете, прямо с палубы в февральскую воду?! Спасти их, конечно, не удалось… Но они прыгали и дальше: прыгали в Гибралтаре, прыгали в Дарданеллах и даже в Босфоре. Так что до Одессы довезли не всех. Но русские офицеры были не в претензии. Единственное, о чем они попросили: разрешить им обыскать наши корабли, чтобы, не дай Бог, никто не спрятался и не попытался вернуться в Англию. Капитаны не возражали, так как под Одессой находилось около двух тысяч английских военнопленных: в случае отказа их могли задержать на неопределенное время. Двух русских «зайцев» поймали, зато все три транспорта тут же вышли в море.

— Пакостно все это, — не выдержал Бриджес. — Ведь это же люди, а не разменная монета.

— Эдвард, вы слишком эмоциональны, — мягко заметил Иден, — и не хуже меня знаете, что с юридической точки зрения совершенно не правы. Представьте себе на минутку, что советское правительство предъявит какие-то права на наших пленных. Что вы тогда скажете?

— Человек должен сам решать, где ему жить, — твердо сказал Кадоган.

— Но не во время войны! — живо обернулся к нему Иден. — А теперь я вас позабавлю. На днях в нашем посольстве в Москве объявились два английских солдата, освобожденных Красной Армией из Освенцима. Оказывается, русские не придумали ничего лучшего, как развесить в польских городах плакаты на английском языке с адресом транзитного лагеря близ Одессы: добирайтесь, мол, сами… Многие так и поступали. А эта парочка решила пробираться в ближайшее английское представительство, которое, как вам известно, в Москве. И что вы думаете, без денег, без пищи, не зная ни слова по-русски, они добрались до Москвы и явились прямо в посольство! Там чуть с ума не сошли.

— Если по России свободно бродят англичане, могу себе представить, как там вольготно немцам, особенно из абвера, — грустно заметил Кадоган. — Надо что-то делать. Мы не имеем права бросать наших людей на произвол судьбы. Может быть, следует напомнить русским об их обязательствах?

— Молотову я уже писал, — вздохнул Иден. — Ничего вразумительного он не ответил.

— Тогда надо вводить в дело тяжелую артиллерию, — предложил Бриджес. — Тем более что наш главный бомбардир «питает полное доверие» к их главному бомбардиру.

— Решено, — поднялся Иден. — Обратимся к Черчиллю.

ЛОНДОН. Резиденция премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля. 2 марта 1945 г.

— Нет, Энтони, так дело не пойдет, — ворчливо говорит Черчилль, откладывая в сторону проект письма. — Уж очень вы слезливы. А порой и категоричны. Так нельзя. Вот здесь, — снова зашуршал он бумагой, — вот здесь вы пишите, что вернувшиеся домой англичане жалуются на плохую пищу в русских транзитных лагерях и ужасные жилищные условия. По каким стандартам? Я вас спрашиваю, Энтони, по каким стандартам вы это судите? Что значит «плохая» пища? И что за «ужасные» жилищные условия? По русским стандартам эти условия могут быть хорошими, по нашим — посредственными, а по американским — варварскими. Зачем вызывать огонь на себя, зачем подставляться?

Черчилль подошел к камину, буркнул что-то нечленораздельное по поводу холодной весны и вернулся к столу.

— Проблема меня беспокоит не меньше, чем вас. Согласен, что надо действовать, и действовать немедленно. Но… попросим-ка мы закинуть удочку Рузвельта. Пусть начнет он, а если понадобится, подключимся и мы.

ВАШИНГТОН. Овальный кабинет Белого дома. 4 марта 1945 г.

Рассеянно перебирая лежащие на столе бумаги, Рузвельт диктует письмо.

— «Лично и секретно для Маршала Сталина от Президента Рузвельта.

Я располагаю достоверной информацией относительно трудностей, с которыми приходится сталкиваться при сборе, организации снабжения и вывоза бывших американских военнопленных и экипажей американских самолетов, сделавших вынужденную посадку к востоку от линии русского фронта».

Президент сделал паузу и обернулся к начальнику штаба.

— Как, Леги, располагаем мы такой информацией?

— Так точно, господин президент. Могу назвать номера и типы самолетов, имена командиров экипажей. Что касается пленных, то по этому поводу есть письмо Гарримана.

— Что он пишет?

— Письмо — не характерное для Гарримана. Мы знаем его как человека мужественного, но на этот раз он сплоховал: паникует и расписывается в собственном бессилии. А резюме такое, — достал он письмо. — «Советский Союз не выполняет своих обязательств и не дает возможности нашим представителям проникнуть туда, где находятся наши военнопленные, освобожденные в Польше».

— М-да, — досадливо крякнул Рузвельт. — Видимо, он давно не был в отпуске. Да за первые шесть слов Сталин может выслать его из Москвы! «Советский Союз не выполняет своих обязательств»… Надо же! Нет, это писал не дипломат, а сварливый квакер. Он, видимо, забыл, что Германия еще не капитулировала. Да и с Японией хлопот предстоит немало. Мы крайне заинтересованы в помощи России, а наш посол допускает непростительный выпад в адрес союзной державы, вызывая гнев и раздражение Сталина! Попросите Стеттиниуса, чтобы он указал Гарриману на эту ошибку! — жестко приказал Рузвельт. — А теперь вернемся к моему письму, — кивнул он стенографисту. — Пишите. «Крайне необходимо, чтобы были даны указания разрешить десяти американским самолетам с американскими экипажами совершить рейсы между Полтавой и теми пунктами в Польше, в которых могут находиться бывшие американские военнопленные и летчики, совершившие вынужденную посадку. Это разрешение испрашивается в целях снабжения дополнительным количеством одежды, медикаментов и продовольствия всех американских военнослужащих и для того, чтобы вывезти экипажи самолетов, совершивших вынужденную посадку, и освобожденных военнопленных, в особенности в целях отправки раненых и больных в американский госпиталь в Полтаве».

— Прекрасный ход! — не удержался Леги. — Речь должна идти не о Нью-Йорке, а именно о Полтаве! То есть мы доверяем наших парней вам, мистер Сталин. И единственное, о чем просим, разрешить им лечиться в американском госпитале. Опять же, на них не надо тратить русские лекарства и русскую одежду.

— Идем дальше, — победоносно улыбнулся Рузвельт. — «Я придаю этой просьбе величайшее значение не только из соображений гуманности, но и в силу глубокой заинтересованности американского народа в благополучии наших бывших военнопленных и экипажей потерпевших бедствие самолетов».

— Все? — поднял глаза стенографист.

— Нет-нет, не все… Далеко не все. Впереди — самое главное. Был у нас один разговор, в Ливадии. Думаю, сейчас самое время о нем напомнить. Пишите. «Во-вторых, что касается общего вопроса о военнопленных, находящихся еще у немцев, я считаю, что мы должны быстро предпринять что-либо. Количество этих военнопленных — русских, британских и американских — весьма велико. Ввиду того, что Вы не одобрили представленный нами план, что Вы предлагаете вместо него?» Вот теперь все, — устало откинулся на спинку кресла Рузвельт.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.