Демократическая пресса

Демократическая пресса

Российская журналистика — что может быть гаже и паскуднее! Все, кто имеет хоть крупицу совести, не в состоянии терпеть этой наглой, липкой мерзости, заливающей страницы газетных страниц. От них до того непереносимо “несет исподним бельем чичиковского Петрушки”, что даже опасный для любого политика Минкин из “Московского комсомольца” бежал, затыкая нос.

Грязь — вот стихия демократической журналистики, дорвавшейся до свободы слова.

Фельетонист Трясучкин, галвред Ноздрев, корреспондент Любострастов, только и глядящие, что бы еще вымазать помоями, во что бы еще плюнуть сочнее — вот свиные рыла, вломившиеся в наш повседневный быт ос своей слюнявой “литературой”.

Наши газеты — это, как говаривал Салтыков-Щедрин, “всероссийские клоповники”, “посевая смуту, они едва ли даже предусматривают, сколько жертв она увлечет за собой: у них нет соответствующего органа, чтоб понять это. Они знают только одно: что лично они непременно вывернутся. Сегодня они злобно сеют смуту, а завтра, ежели смута примет беспокойственные для них размеры, они будут, с тою же холодною злобой, кричать: пали!”

Что такое газеты, кои многие из нас читают ежедневно? Снова обратимся к Салтыкову-Щедрину.

“Внешний вид газеты действует чрезвычайно благоприятно. Большого формата лист; бумага — изумительно пригодная; печать — сделала бы честь самому Гутенбергу; опечаток столько, что редакция может прятаться за ними, как за каменной стеной. Внизу подписано: редактор-издатель Ноздрев; но искусно пущенный под рукою слух сделал известным, что главный воротило в газете — публицист Искариот. Не тот, впрочем, Искариот, который удавился, а приблизительно. Ноздрев даже намеревался его ответственным редактором сделать (то-то бы розничная продажа пошла!), но не получил разрешения, потому что формуляр у Искариота нехорош.

Со стороны внутреннего содержания газета делает впечатление еще более благоприятное. В передовой статье, принадлежащей перу публициста Искариота, развивается мысль, что ничто так не предосудительно, как ложь. “Нам все дозволяется, — говорит Искариот, — только не дозволяется говорить ложь”. И далее: “Никогда лгать не надо, за исключением лишь того случая, когда необходимо уверить, что говоришь правду. Но и тогда лучше выразиться надвое”.

Главные редактора газет становятся у нас прямо-таки крупными политическими деятелями, возомнившими себя в праве судить обо всем, всему давать оценку и даже требовать для себя какого-то особого места в общественной жизни.

“Замечательно, что есть люди — и даже немало таких, — которые за эту тактику называют Ноздрева умницей. Мерзавец, говорят, но умен. Знает, где раки зимуют, и понимает, что по нынешнему времени требуется. Стало быть, будет с капитальцем. Покамест, однако ж, ему везет. У меня, говорит, в тылу — сила, а ежели мой тыл обеспечен, то я многое могу дерзать. Эта уверенность развивает чувство самодовольства во всем его организме, но в то же время темнит в нем рассудок. До такой степени темнит, что он, в исступлении наглости, прямо от своего имени объявляет войны, заключает союзы и дарует мир. Но долго ли будут на это смотреть меценаты — неизвестно. Нет, как хотите, а Ноздрев далеко не “умница”. Все в нем глупо: и замыслы, и надежды, и способы осуществления. Только вот негодяйство как будто скрашивает его и дает повод думать, что он нечто смекает и что-то может совершить. Вся его сила заключена именно в этом негодяйстве; в нем, да еще в эпидемически развившейся путанице понятий, благодаря которой, куда ни глянешь, кроме мути, ничего Пользуясь этими двумя содействиями он каждодневно будет твердить, что все, кто не читает его паскудной газеты — все это враги и потрясатели. И найдутся простецы, которые поверят ему…”.

Что такое наш публицист-демократ. А вот извольте:

“Перед вами русский обыватель, которого нечто беспокоит. Что именно беспокоит? — то ли, что власть чересчур обострилась, или то, что она чрезмерно ослабла; то ли, что слишком много дано свободы, или то, что никакой свободы нет, — все это темно и загадочно. Никогда он порядком не мыслил, а просто жил да поживал (как, например, ваш Пафнутьев), и дожил до тех пор, когда “поживать” стало невмоготу. Тогда он вытаращил глаза и начал фыркать и припоминать. Припомнил нечто из истории Кайданова, подслушал выражения вроде: “власть”, “свобода”, “произвол”, “анархия”, “средостение”, “собор”, свалил этот скудный материал в одну кучу и стал выводить букву за буквой. И что же! на его счастье оказалось, что он — публицист!”

“Всем нынче стало известно, что слово тогда только оказывает надлежащее действие, когда оно высказано горячо и проникнуто убеждением, но что же, кроме совести и основанного на ней миросозерцания, может дать ему эти качества? А так как, по обстоятельствам времени, сделалось уже ясным, что без помощи слова вселенную уловить нельзя, то нуждающиеся в этой помощи, подыскав подходящего пройдоху, говорят ему:

— Можешь ли ты, пройдоха, за такое-то лакомство, во все колокола звонить, что помои представляют самый целесообразный для человеческого питания корм?

— Могу, — отвечает пройдоха и начинает обдумывать, какую такую совесть надо иметь, чтоб пропагандировать помои.

И непременно найдет, потому что иначе он не напишет ни повести, ни комедии, ни передовой статьи, ни фельетона, ни даже ученого исследования”.

И вот эти публицисты-пройдохи, что возымели у нас невероятную способность влиять на настроения, “не чувствуют потребности ни в одной из тех святынь, которые для каждого честного человека обязательно хранить в своем сердце. Нет для них ничего доброго, заветного, так что даже представлением об отечестве в их умах соединяется только представление о добыче — и ничего больше. Все это сообщает их деятельности такой размах, такую безграничность свободы, какая обыкновенному смертному совсем недоступна. С неизреченным злорадством набрасываются эти блудницы на облюбованную добычу, усиливаясь довести ее до степени падали, и когда эти усилия, благодаря общей смуте, увенчиваются успехом, они не только не чувствуют стыда, но с бесконечным нахальством и полнейшею уверенностью и безнаказанности срамословят: это мы сделали! эта безмолвная, лежащая в прахе падаль — наших рук дело!”

Кумиры современной публицистики, имя которым легион, совсем недавно изменившие своим прежним идеалам и ставшие принципиальными адептами нового (новыми только для них) мировоззрения, должны, по всей видимости, оставить от прошлого “суеверия” лишь одну заповедь — веру в свободу печати. В Конституции РФ, ставшей квинтэссенцией их своеобразного правосознания, она изложена в ст. 29 (пункт 5), которая гласит:”…гарантируется свобода массовой информации. Цензура запрещается” При этом каждый наделен правом свободно искать, получать, передавать, производить и распространять информацию любым законным способом (пункт 4).

Хотя конституционное право с декабря 1993 года не знает термина печать и не придает свободе печати характера конституционной свободы человека и гражданина, но она, безусловно, растворена в более высокой, более значительной категории информации, являясь всего лишь ее частным случаем.

Постольку, поскольку до настоящего времени, начиная с эпохи борьбы за “эмансипацию” от пресловутой 6-й статьи, никто, насколько известно, не посягал на эту свободу, а ограничения касаются теперь лишь способов, благодаря которым она может быть изыскана, получена, передана и т. д., позволим себе встать на иную точку зрения, не совпадающую с общепризнанной или дозволенной к распространению.

Сначала обратим внимание на одну конституционную особенность. Возможно, авторы Основного Закона сознательно заложили ее в упомянутую ст. 29: массовая информация должна быть в Российской Федерации абсолютно свободна; она ничем не может быть ограничена; но обычная информация ограничивается “законными способами”.

Из этого следует, что если свобода массовой информации ничем не ограничивается и законность ее поиска, получения, передачи, производства и распространения не предполагает какого-либо регламентирования, то простая информация, напротив, допускается лишь такими способами, которые предусмотрены и определены законом. Простая информация стеснена перечнем сведений, составляющих государственную тайну. Для массовой информации государственных тайн не существует. В области массовой информации цензура запрещена. Простая информация подцензурна, ибо цензура в той или иной форме, конечно же, содержится в требовании узаконения любых способов ее трансформации с момента появления и до акта потребления.

Массовая информация является особой, специализированной формой информации. Она принципиально отличается от информации, которая возникает при передаче тех или иных сведений от одного человека к другому. Чтобы информация превратилась в массовую информацию, ее должны осуществлять факторами производства — особым средствам массовой информации и наличием особой корпорации, которая профессионально эксплуатирует эти средства.

Статья 29 Конституции, ограничивая свободу простой формы информации, принадлежащей обычным гражданам, представляет абсолютную свободу массовой формы информации, которая принадлежит корпорации. Таким образом, в отношении информации свобода граждан подменена привилегией корпорации.

Теперь становится понятным, почему корпорация владельцев средств массовой информации (телевидения, радио, газет, журналов и т. п.) так настойчиво боролась за принятие Конституции 1993 года и так упорно стоит теперь на стороне “партии начальников” в ее политической конфронтации с “партией народа”. Эти действия обусловлены своеобразной сделкой, которую заключили между собой цех профессиональных информаторов, установивший монополию на средства массовой информации, и “партия начальников”.

Цех приобрел корпоративную свободу, расплатившись свободой других. Он эмансипировал себя от государства, сделав всех остальных его заложником. Корпорация массовой информации освободила себя от цензуры, отдав на произвол цензуры все остальные виды информации, иначе говоря, сделав подцензурной саму жизнь, все ее проявления, за исключение, разумеется, самой “массовой информации”. Что же касается “партии начальников”, то она приобрела мощного союзника, который профессионально обеспечивает ее власть над обществом благодаря новым средствам контроля, объектом которых является не воля человека, а его сознание.

Некогда власть могла господствовать над человеком только телесно. Символом возвышения государства над человеком была тюрьма. ХХ век в этом отношении не только гуманнее, но и изощреннее. Власть, чтобы господствовать, стремится овладеть не самим человеком, а человеческим сознанием. Символом такой власти в наше время является телевизионная башня. Чтобы завладеть человеком, его не надо лишать свободы. Для этого надо предоставить свободу средствам массовой информации. Бесполезно устанавливать контроль за тем, что думает каждый гражданин, достаточно нескольких человек, которые контролируют эфир. Поэтому место Петропавловской крепости или Бастилии — этих мрачных символов тирании, господствующих над человеком, занимают теперь Останкинская или Эйфелева башни.

Во времена подцензурной прессы многим казалось, что стоит только отменить этот зримый символ официального подозрения (цензуру), как высоконравственная журналистика оплодотворит читателя, слушателя или зрителя потоком правды. Думалось, что если в государстве уничтожить цензуру, то само собой государство из безнравственного тут же превратится в нравственное. И в отношениях между властью и гражданами восторжествуют не насилие и обман, а мудрость и закон.

Как журналисты, так и большая часть интеллигенции предчувствовали в свободе печати некий золотой ключик, которым можно открыть ту самую заветную дверь, за которой молочные реки текут в кисельных берегах, — дверь, наглухо заколоченную еще во времена Владимира Ильича и Иосифа Виссарионовича.

Закон о печати (в более широком и современном смысле — о средствах массовой информации), аннулирующий цензуру, стал, таким образом, своеобразным “Карфагеном”, который разного рода растлителям, изменникам и пустословам надо было взять во что бы то ни стало. Этот закон в недавнем прошлом рассматривался в политической надстройке как одно из главных требований оппозиции, наряду с борьбой за упразднение государственных привилегий компартии.

Закон приняли, пресловутую статью отменили. Что же произошло с печатью, как традиционной полиграфической, так и современной — электронной? Стала ли она “зорким оком народного духа”, воплощенным доверием народа к самому себе? Можно ли сказать, что свободные СМИ — это “воплотившаяся культура”, преображающая материальную борьбу в духовную, которая идеализирует ее грубую форму? Превратились ли они, обретя свободу, в такое “духовное зеркало”, в котором народ видит самого себя?

На каждый из этих вопросов, если не лукавить, можно дать лишь отрицательный ответ. За небольшими исключениями практически все средства массовой информации пристрастны, тенденциозны и лживы. Чем дольше они существуют в условиях свободы, тем сильнее проявляется их зависимость. Чем настойчивее они провозглашают свою девственность, тем основательнее убежденность в их грехопадении. Чем больше они агитируют и проповедуют, тем меньше они информируют.

А раз так, то спросим себя: что же произошло в мире массовой информации на самом деле? Отмена формальной, административной цензуры не сделала печать свободной от цензуры вообще. Сменилась только форма ее зависимости. Функция, ранее принадлежащая цензорам, перешла сначала к самим журналистам, установившим в собственной среде своеобразную охоту на ведьм, а затем она плавно перетекла к собственникам денежного капитала, финансирующего средства информации.

Идеологическая цензура обрела свое новое воплощение в цензуре финансовых магнатов — хозяев информационных холдингов. Господство власти как таковой, власти, воплощенной в институтах партийного государства, дополнилось властью денежных мешков, нанимающих для обработки публики тех самых растлителей, изменников и пустословов, что добились для себя полной свободы самовыражения. Ощущение идеологической цензуры у пишущей и вещающей братии отсутствует, ибо они едины со своими хозяевами во всем. Журналистике пришлось срочно выбирать — или исчезнуть как класс, не имея собственных средств существования, или довольствоваться ролью нахлебницы и содержанки у богатых покровителей. Метафора о второй древнейшей профессии опять стала актуальной. Нравственные качества сословия журналистов оказались сильно преувеличенными. Продавать теперь приходится не рукопись как товар, а себя как товар.

Такова проза жизни, с которой смирились и “бесстрашные” газетчики, и въедливые репортеры, и вездесущие телекомментаторы. Как существовать, а не как писать — таким оказался основной вопрос для журналистов, получивших формальную свободу. Что стало для них гарантией высоких заработков и хорошим тоном? Инстинкты, а не убеждения, беспринципность, а не принципиальность, подобострастие, а не гордость.

Почему такое оказалось возможным?

Скорее всего превращение кичливого номенклатурного гранда, роль которого играла пресса при КПСС, в дичающего и звереющего на глазах мещанина от информации обусловлено двойственным характером средств массовой информации. Этот двойственный характер до поры до времени не проявлялся лишь благодаря экономическим особенностям предыдущего строя.

С одной стороны СМИ — безусловная форма творчества, обособленный вид духовного производства, который не допускает ни бюрократического вмешательства, ни принудительного ограничения. С другой стороны СМИ — особая отрасль материального производства, которая подчиняется объективным закономерностям, присущим предпринимательству. В этом качестве они должны соответствовать реально существующим экономическим порядкам. Как говорится: с волками жить, по-волчьи выть.

Пока печать, как и все другие отрасли культуры, находилась (скорее номинально, чем действительно) в общенародной собственности, свобода печати сводилась к свободе деятельности журналистов, то есть к свободе творчества. И ограничения печати могли тогда относиться лишь к ограничению субъективной воли автора. После того как печать была подвергнута денационализации, то есть приватизирована, как только она обрела частный характер, свобода печати оказалась низведенной до свободы предпринимательства с использованием средств печати и профессиональных журналистов, а сама свобода в этой сфере духовного производства свелась для журналистов к ничем не ограниченной возможности делать деньги.

Печать как разновидность коммерции фабрикует специфический вид товара — массовую информацию. Этот товар обрел новое качество после изобретения телевидения, продукция которого в состоянии гипнотизировать потребителя, создавая в его сознании представления, не имеющие ничего общего с действительностью. Вся проблема современной свободы печати сводится к пониманию подлинного общественного значения этой отрасли, ее влияния на ход политических процессов, ее способности определять общественное настроение и управлять им, а значит — управлять косвенным путем огромными массами населения.

Борьба за или против свободы печати представляется не разновидностью борьбы за свободу вообще, не стремлением к творческой свободе и, конечно же, не “естественным” желанием свободно торговать массовой информацией как товаром. Она — часть политической борьбы и в этом смысле столь же пристрастна, если не сказать — цинична, как и любая другая форма борьбы за власть.

Следовательно, свобода печати, мечту о которой платонически лелеяло русское общественное мнение, оказалось бессодержательным мифом. В действительности печать вообще не может быть свободной, как не может быть свободной ни одна отрасль общественного производства, как не может быть свободной ни одна социально значимая профессиональная деятельность. Изображение же существующих ныне СМИ в качестве воплощенной формы гражданской свободы, якобы уже достигнутой в “новой” России, предназначено не для нового “класса всадников”, класса буржуазии, а для успокоения “плебса”. Этот доверчивый слой обывателей потребляет любые информационные фальсификаты, усваивает в качестве собственных любые, в том числе чуждые ему идеи, и его природу никому не удается изменить.

Свободную печать по-настоящему наполняют содержанием творчески и экономически несвободные журналисты. Вместо того чтобы способствовать действительной свободе человека, “свободная печать” служит одним из средств его духовного подавления.

Многомиллионные тиражи газет и журналов, еще несколько лет назад поражавшие воображение, слава Богу, больше никогда не повторяться. Стремление к чтению, приобретшее неправдоподобные по величине масштабы, свидетельствовали не о выздоровлении общества, а о его болезни. Тогда большинству населения вдруг показалось, что существовавшая тогда печать что-то от них скрывала. Все заочно ненавидели цензуру, подозревая этот архаичный признак тоталитаризма в гнусном желании не допустить общества к познанию нечто очень важного, жизненно необходимого.

Но вот уже нет цензуры, и публика обнаружила, что печать, утратив ореол мученичества, является не зорким оком народного духа, как она предполагала, а заурядным способом существования корпорации журналистов. Истинный смысл современной журналистики — быть разновидностью предпринимательства, при котором газета или журнал — тот же товар, который его владельцам надо повыгоднее сбыть.

Впрочем, в отличие от хлеба или колбасы, которые удовлетворяют физиологические потребности, потребление печатной продукции непосредственно влияет на состояние души. Различные сорта или виды колбасы, главные отличия которых — качество и цена, делят людей на социальные группы, которые так или иначе сотрудничают между собой. Газеты же, цена которых как правило одинакова, получив неограниченную свободу печатать все, что им заблагорассудится, способны делить общество на враждующие партии.

Выращивание хлеба объединяет людей в многомиллионные общности, именуемые в биологическом смысле народами, а в политическом — нациями. Изготовление газет или телепередач, напротив, делает их врагами. Отравившись в кратковременный период “гласности” и “перестройки” газетами и телевидением, потерявшими вместе с цензурой и нравственные ориентиры, русское общество представляет теперь огромную помойку, на которой каждый, утрачивая понемногу облик человеческий, выживает в одиночку.

Поскольку процесс деградации, стремительно охватив все стороны жизни, произвел по всей стране эффект разорвавшейся бомбы (не только в метафорическом смысле), первое, что интуитивно сделало общество — оно перестало читать газеты, верить тому, что говорят по телевизору и на радио. Большая часть населения перестала доверять тем, кого еще совсем недавно готово было носить чуть ли не на руках.

Рынок средств газетной информации находится накануне последнего акта невидимой драмы, развязка которой должна привести к окончательной потере популярности таких либеральных изданий, как МК, “Известий” или КП. Мало кто знает, что подписка на самую нечистоплотную в нравственном и политическом отношении газету Москвы упала чуть ли не в 10 раз. Отнюдь не случайно многие жители столицы с удивлением стали обнаруживать в своих почтовых ящиках бесплатные номера этого паскудного чтива. Один из таких скороспелых новоделов, распространяющий “новейшие известия”, готов устроить лотерею среди постоянных читателей, имеющих счастье приобрести 100 номеров этого издания, с денежными призами номиналом в 585 млн. руб. Вот до чего уже дошло. Но чудес не бывает.

Бескорыстие, как хорошо известно, несовместимо с бизнесом, ему, наоборот, свойственно своекорыстие, жажда наживы. Если в почтовых ящиках вы находите бесплатную, вами не выписанную газету, не заблуждайтесь — вас никто не желает бесплатно просвещать. Налицо политическая акция, по сути ничем не отличающаяся от распространения рекламных листовок, которыми обычно усеяны почти все подъезды московских домов. Только в данном случае вместо дубленок, за которыми надо еще куда-то съездить, вам навязывают подленькие идейки, которые доставляют прямо к вашему обеденному столу. Но ведь изготовление и доставка листовок и газет стоит денег. Затраты такого рода должны окупаться, но не в примитивно денежном, а в политическом смысле.

Стоимость рекламы включается в цены соответствующих товаров. Поэтому навязчивая реклама магазина, торгующего дубленками, входит в их цену. За нее должны расплачиваться конкретные покупатели.

Газеты, распространяемые бесплатно, оплачиваются самими гражданами. Делается это без их согласия либо финансовыми спекулянтами, именуемыми “банками”, чье баснословное богатство, возникшее в течение нескольких последних лет, результат преступлений, либо правительством, произвольно тратящим средства бюджета на свою политическую рекламу в форме газет или журналов.

Итак, взяв в руки то или иное издание, не сочтите за труд полюбопытствовать, кто заказал “печатную музыку”, кто отстегнул миллиарды на читательские призы, которые будет щедро раздавать “Нестор негодяев знатных”. А узнав финансовый источник, нетрудно сообразить, чьим интересам в действительности она служит.

Тогда от лицемерно декларируемой свободы средств массовой информации, верности которой клянутся как раз продающиеся на корню газетенки, не останется камня на камне.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.