6 Как преодолеть страх

6

Как преодолеть страх

Атмосфера нашего времени – коллективные ценности достойных людей – настолько глубоко вошла в наше мышление, что мы практически перестали ее замечать. Ницше не боялся шокировать своих читателей, открыто ополчаясь на все, что мы привыкли почитать. Он мечет стрелы в демократию, значимость жалости и сочувствия, ценность общности, стремление к общему благу. Его жестокие слова заставляют нас хотя бы на несколько минут задуматься о том, каково это – не разделять привычных основополагающих ценностей своего времени.

В приведенной ниже выдержке Ницше называет народ «стадом», и эти слова могут показаться злыми и жестокими. Но философ сознательно идет на риск, чтобы заставить признать неприятные, но очень серьезные истины. Возможно, порой мы слишком озабочены тем, чтобы соответствовать общепринятым стандартам. Порой – слишком трусливы, потому что нас пугает возможность конфронтации. Естественно, это относится не ко всем. Какой же полезный урок мы можем извлечь? Задайтесь вопросом: не слишком ли велика роль страха в вашей жизни? Не является ли главной целью вашей жизни стремление защитить самого себя?

«Ввиду того что во все времена существования людей существовали также и человеческие стада (родовые союзы, общины, племена, народы, государства, церкви) и всегда было слишком много повинующихся по отношению к небольшому числу повелевающих – то есть, понимая, что ничто не прививалось и не культивировалось в среде людей лучше и дольше, чем повиновение, – можно сделать справедливое предположение, что теперь каждый человек обладает врожденной потребностью в повиновении, то есть чем-то вроде формальной совести, которая приказывает: «Ты должен безусловно делать что-то, а чего-то безусловно не делать», короче говоря, «ты должен». Эта потребность стремится к удовлетворению, к наполнению своей формы содержанием; и она делает это грубо, в меру своей силы, нетерпения и напряжения, неразборчивая, как грубый аппетит, она исполняет все, что только ни прикажет ей кто-нибудь из повелевающих, – родители, учителя, законы, сословные предрассудки, общественное мнение.

Странная ограниченность человеческого развития, его медленность, задержки, частое возвращение вспять и вращение на месте – все это связано с тем, что стадный инстинкт повиновения передается по наследству очень успешно и в ущерб искусству повелевания. Если представить себе, что этот инстинкт дойдет когда-нибудь до крайности, то в мире совсем не будет отдающих приказы и независимых людей; или они будут внутренне страдать от нечистой совести, и для повелевания им придется обманывать себя – то есть делать вид, что и они сами лишь подчиняются. Такое положение сложилось сейчас в Европе – я называю это моральным ханжеством отдающих приказы. Они не знают иного способа защиты от своей нечистой совести, кроме как изображать из себя исполнителей более древних и высших приказов (приказов предков, конституции, права, закона или даже Бога) или даже заимствовать стадные максимы у стадного образа мыслей, называя себя, например, «первыми слугами народа» или «орудиями общего блага». С другой стороны, стадный человек в Европе ведет себя так, как будто он и есть единственно позволительная порода человека, и прославляет как истинно человеческие добродетели те свои качества, которые делают его смирным, уживчивым и полезным стаду: стало быть, дух общественности, благожелательство, почтительность, прилежание, умеренность, скромность, снисходительность, сострадание».

«По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего», 1886

Список вроде неплохой. Но в нем упущено слишком многое. Ницше указывает на сделку, которую мы заключаем между желанием домашнего покоя и уюта – и стремлением спорить, бороться, требовать и сражаться.

«Пока полезность, господствующая в суждениях о моральных ценностях, остается чисто стадной, пока внимание целиком и полностью сосредоточено на сохранении общины, а безнравственное ищется именно и исключительно в том, что угрожает существованию общины, – до тех пор еще не может существовать «мораль любви к ближнему». Предположим, что даже тут мы уже встречаемся с постоянными малыми усилиями по проявлению уважения, сострадания, справедливости, кротости, взаимопомощи; предположим, что даже на этой ступени развития общества уже действуют все те инстинкты, которые позже получают почетные имена «добродетелей» и, в конце концов, почти совпадают с понятием «нравственности», – однако в ту эпоху они еще не принадлежат к числу моральных ценностей – они все еще внеморальны. В лучшие времена Римской империи сострадание не считалось ни добрым, ни злым, ни нравственным, ни безнравственным; и если даже подобный поступок поощрялся, то с этим поощрением прекрасно уживалось нечто вроде невольного презрения, особенно когда его сравнивали с действием, направленным на благо целого, то есть res publica. Естественно, что «любовь к ближнему» является всегда чем-то вторичным, отчасти условным и произвольно-иллюзорным в сравнении со страхом перед ближним. Когда структура общества вполне обеспечена и защищена от внешних опасностей, тогда этот страх перед ближним снова создает новые перспективы для моральных оценок. Определенные сильные и опасные инстинкты, такие как предприимчивость, безумная смелость, мстительность, хитрость, хищничество, честолюбие, которые до сих пор не только почитались ввиду их общественной полезности – разумеется, под другими названиями, чем выбранные здесь, – но даже развивались и культивировались (потому что в них всегда нуждались для защиты целой общины от общих врагов); эти инстинкты теперь становятся опасными вдвойне – теперь, когда для них нет отводных каналов, – и их начинают постепенно клеймить названием безнравственных и предавать проклятию. Теперь высокую моральную оценку получают инстинкты и склонности противоположные; стадный инстинкт шаг за шагом выводит свое заключение. Насколько велика или мала опасность для общества, опасность для равенства, заключающаяся в каком-нибудь мнении, в каком-нибудь состоянии или эмоции, в какой-нибудь воле, в каком-нибудь таланте, – вот какова теперь моральная перспектива: и снова страх является родителем морали. От высших и сильнейших инстинктов, когда они, прорываясь в страстях, увлекают человека далеко за пределы выше средней и низменной стадной совести, разбивается чувство собственного достоинства общины, разрушается ее вера в себя и переламывается ее хребет, – следовательно, именно эти инстинкты будут сильнее всего осуждаться и клеймиться. Великая духовная независимость, желание оставаться в одиночестве, даже великий разум кажутся опасными; все, что возвышает отдельную личность над стадом и заставляет ближнего опасаться, называется злым; умеренность, скромность, приспособленчество, самоуничижение и посредственность желаний начинают считаться моральной добродетелью и прославляться. В конце концов, в слишком мирных условиях представляется все меньше и меньше случаев или причин воспитывать свои чувства в духе строгости и суровости; теперь уже всякая строгость, даже строгость правосудия, начинает тревожить совесть; достойное и суровое благородство и принятие ответственности за собственные поступки воспринимается почти как оскорбление и пробуждает недоверие; «ягненок», а уж тем паче «овца», завоевывает все больше уважения. В истории общества бывают моменты болезненного размягчения и изнеженности, когда оно само заступается за своего обидчика, преступника, и делает это вполне серьезно и честно. Наказание кажется ему в некоторых случаях несправедливым – можно уверенно сказать, что сами представления о «наказании» и «обязанности наказывать» неприятны. Они возбуждают в обществе страх. «Разве не достаточно сделать его неопасным? Зачем еще наказывать? Исполнять наказание – это просто ужасно!» Этим вопросом стадная мораль, мораль трусости, делает свой последний вывод. Если можно было бы уничтожить все опасности, то есть саму причину страха, то вместе с ними была бы уничтожена и эта мораль: она стала бы уже ненужной, она сама считала бы себя ненужной! Тому, кто исследует совесть нынешнего европейца, придется извлечь из тысячи моральных изгибов и тайников одинаковый императив, императив стадной трусости: «Мы хотим, чтобы когда-нибудь настало время, когда будет нечего больше бояться!» Сегодня все, что прокладывает путь к этому времени, и называется в Европе «прогрессом».

Мы довольно хорошо знаем, как это обидно, когда кто-то откровенно и без всяких метафор называет человека животным; а уж то, что мы постоянно употребляем выражения «стадо», «стадный инстинкт» и тому подобные, именно по отношению к людям «современных идей», обязательно будет названо почти что преступлением. И что с того? Мы не можем поступать иначе, потому что как раз в этом и заключается наш новый взгляд. Мы обнаружили, что во всех основных моральных суждениях Европа и те страны, где господствует европейское влияние, достигли полного согласия: в Европе точно известно то, что казалось неизвестным Сократу и чему некогда обещал научить знаменитый древний Змий, – в Европе сегодня «знают», что такое добро и зло. И как бы резко и неприятно для слуха это ни звучало, но мы снова и снова повторяем: то, что в данном случае считает себя знающим, что само себя прославляет своей похвалой и порицанием, что само себя называет добрым, есть инстинкт стадного животного человека – инстинкт, который прорвался сквозь другие инстинкты, стал доминировать и преобладать над ними и начал постоянно усиливаться по мере роста физиологического сглаживания различий, симптомом чего он и является. Сегодня мораль в Европе – это мораль стадных животных: это, насколько мы понимаем, единственный вид человеческой морали, кроме которого, до которого и после которого возможны или должны быть возможны многие другие, и прежде всего – более высокие морали. Но эта мораль всеми силами защищается против такой «возможности», против такого «долженствования»; она непреклонно и упорно твердит: «Я – сама мораль, и нет морали, кроме меня!»… С помощью религии, которая всегда вознаграждала и льстила самым возвышенным стадным желаниям, дело дошло до того, что даже в политических и социальных институтах мы видим все более явное выражение этой морали: демократическое движение наследует христианскому. Но темп этого движения еще слишком медленен и усыпляющ для более нетерпеливых, для больных и страждущих выразителей названного инстинкта, и это видно из того, как все неистовее воют и все откровеннее скалят зубы анархистские псы, которые рыщут ныне по улицам европейской культуры; мнимым образом противоположные спокойным и предприимчивым демократам и идеологам революции, а в еще большей степени – глупым философастерам и фанатикам братства, которые называют себя социалистами и хотят «свободного общества». В действительности же они сходятся с ними в полной и инстинктивной враждебности ко всякой форме общества, отличной от автономного стада (вплоть до отрицания самых понятий «господин» и «раб»; ni dieu ni maitre, как гласит одна социалистическая формула); они сходятся с ними в упорном сопротивлении каждому особому требованию, каждому исключительному праву и преимуществу (что, в конце концов, означает сопротивление любому праву: тогда, когда все равны, никому уже не нужны «права»); они сходятся в недоверии к карающему правосудию (словно оно есть насилие над более слабым, несправедливость по отношению к необходимым последствиям всего прежнего общества); но точно так же они сходятся и в религии жалости, в сочувствии ко всему, что чувствует, живет и страдает (нисходя до животных и возносясь до «Бога»: демократическому веку свойственна такая разнузданность, как «сострадание к Богу»); все они сходятся в вопле и нетерпении сострадания, в смертельной ненависти к страданию в целом, в почти женской неспособности оставаться зрителями, в неспособности позволять страдать; они сходятся в невольной угрюмости и чувствительности, проклятие которых, по-видимому, угрожает Европе появлением нового буддизма; они сходятся в вере в мораль общей жалости, словно она есть мораль сама по себе, вершина, достигнутая вершина человека, единственная надежда будущего, утешение для современников, великое искупление всей вины прошлого – все они сходятся в вере в общность как спасительницу, и, значит, вере в стадо, в «себя»…»

«По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего», 1886

В книге «Веселая наука», 1882, Ницше развивает эту идею. («Веселой наукой» философ называл знания, которые помогают нам сохранять жизнерадостность и веселье перед лицом жизненных трудностей.)

«Я приветствую все признаки того, что начинается более мужественная, воинственная эпоха, которая вновь будет превыше всего почитать смелость. Эта эпоха проложит путь эпохе еще более высокой и накопит силы, которые однажды понадобятся этой высшей эпохе – той, которая включит героизм в поиски знания и будет вести войны за идеи и их последствия».

«Веселая наука», 1882

Первое побуждение – как можно дальше отстраниться от самого упоминания войны. Но Ницше вовсе не составляет эксцентричный доклад для министерства обороны или Пентагона. Он пишет о том, что установление в мире господства красоты и мудрости – это задача, подобная войне и требующая той же преданности, мобилизации ресурсов и усилий.

«Для этого сейчас нам нужно множество смельчаков, которые не могут появиться из ничего, тем более из песка и ила современной цивилизации и централизации больших городов. Нам нужны люди, умеющие быть молчаливыми, одинокими, решительными, стойкими и постоянно занятыми незаметными действиями; люди, которые склонны во всех вещах искать то, что в них следует преодолеть; люди, которым веселость, терпение, простота и презрение ко всему суетному свойственны в той же мере, что и великодушие в победе и снисходительность к мелкой суетности побежденных; люди, обладающие острым и свободным мнением обо всех победителях и о роли случая в каждой победе и славе; люди с собственными праздниками, собственными буднями и собственными днями траура, привыкшие отдавать приказы уверенно, но в то же время готовые повиноваться, если это необходимо, – в том и в другом одинаково гордые, одинаково служащие своему собственному делу; более рискованные люди, более плодотворные люди, более счастливые люди! Ибо, поверьте мне: секрет получения величайших плодов и величайшего наслаждения от существования заключен в умении жить опасной жизнью. Стройте свои города на склонах Везувия! Посылайте свои корабли в неведомые моря! Живите, воюя с равными и с самими собой!»

«Веселая наука», 1882

Конечно, смелость и необычность мышления не помогут вам вписаться в общее течение жизни. Ницше пытается представить, какие друзья ему понадобятся.

«Нужнее всего для моего лечения и восстановления была вера в то, что в этом я не одинок, что я не один вижу это; мне необходимо было волшебное ощущение родства и равенства во взгляде и желании, покой верной дружбы; мне нужна была общая слепота, без подозрений и знаков вопроса, наслаждение внешностью, поверхностью, близким и ближайшим – всем, что имеет цвет, кожу и видимость.

Так, однажды, когда мне это было нужно, я изобрел «свободные умы», которым посвящена эта меланхолично-смелая книга под названием «Человеческое, слишком человеческое». Таких «свободных умов» никогда не было – но, как я уже говорил, их общество было мне необходимо, чтобы сохранить хорошее настроение в тяжелые моменты (болезни, одиночества, чужбины, лени и бездеятельности); они были мне нужны, как смелые товарищи, призраки, с которыми можно болтать и смеяться и которых можно послать к черту, когда они становятся скучными, – как замена недостающих друзей. Что такие свободные умы могли бы существовать, что наша Европа будет иметь таких веселых и дерзких людей среди своих сыновей завтрашнего и послезавтрашнего дня, реальных и осязаемых, а не – как в моем случае – призрачных и отшельнических: в этом я менее всего хотел бы сомневаться. Я уже вижу, как они идут, медленно-медленно; и, может быть, я способствую ускорению их прихода, заранее описывая те судьбоносные условия, в которых я вижу пути их прихода?»

«Человеческое, слишком человеческое. Книга для свободных умов», 1878

Данный текст является ознакомительным фрагментом.