РУССКИЙ МEД

РУССКИЙ МEД

Александр Росляков

28 января 2003 0

5(480)

Date: 28-01-2002

Author: Александр Росляков

РУССКИЙ МEД

Я обожаю на досуге древнюю русскую забаву, называемую баней. И когда зимой бываю в подмосковном санаторном крае в районе Дорохово, обязательно езжу попариться в их бане — где не только очищаются от грязи спины местного народа, но и вольно чешутся, когда все между собой знакомы, языки.

Когда-то эта тесная банька работала чуть не каждый день недели; потом, по мере пожирания нашим реформенным орлом своей же решки, банные дни сократились до трех, потом до двух. А в прошлом году мужское отделение сгорело, и два остатних дня поочередно поделили на мужской и женский. Купить для починки два десятка досок местной решке уже не под силу, да и цена в 40 рублей за помывку для многих местных стала неподъемной. Помню, один шофер там как-то очень темпераментно вещал: "Еду, печка на всю, в кабине — Ташкент, а стекла — не оттаивают!". То же и здесь: в Москве — Ташкент, пируют все, а за два шага в сторону периферии — не оттаивает!

Собственно это главный лейтмотив всех разговоров в дороховской бане, меняются только его отдельные предметы. И нынче речь зашла о двух, которых актуальность как бы показал этот барометр народный: о евреях и о Боге.

Мужик Петрович, главный местный краснобай, еще и мастер "делать" баню, то есть зачищать парилку, напускать и осаживать в ней пар, лет 60, с большущим пузом и мозольными ногами, в свободном банном духе запузырил вдруг:

— Все горе — от евреев! Я этого Райкина всегда терпеть не мог: "В греческом зале, в греческом зале!" — изображают русских пьянью, быдлом. Телевизор включишь, юмористы — все жиды, журналисты — через одного! Поймали в Чечне этого жиденыша-корреспондента, шпионил на бандитов — какой сразу хай! За это надо к стенке ставить, а из него героя сделали, интервью по всем каналам раздает!

— Петрович, че ты на евреев навалился? — вступил молодой бритоголовый парень, очень щеголявший своим редким здесь мобильным телефоном. — Да у меня, на хрен, все евреи, с кем работаю; те же, на хрен, люди…

Его живо перебил такой же, с головой под ноль, ровесник:

— Есть жиды, а есть евреи, не надо путать! Жид — кто такой? Кто в старом времени держал шинок…

— А все евреи и держали их! — Забрал обратно в свои руки речь Петрович. — Я что ли с ними не работал? В Одинцово был кондитерский цех, Иван Иванович — начальник, а заместитель — Моисей Соломонович, он кассу всю держал. К нему мужик придет: "Соломонович, одолжи трешку, завтра отдам!" А он: "Неправильно просишь! Надо сказать: не завтра отдам, а по возможности. Откуда у тебя завтра трешка будет?" Даст рубль — но не за так, что-то обязательно за это сделать надо. Мешок стоит в этом углу, перетащи его вон в тот. Он и там не нужен, другому велит оттащить обратно, лишь бы человека утрудить. А Мишка Зыкин у нас был водителем на "каблучке", развозил пирожные, Моисей ему по двадцать пять рублей в день платил, тогда большие деньги были! И как-то дает ему конверт: тому-то отвези. Мишка обратно приезжает, а Моисей его уже в воротах ждет: "Вот тебе трудовая, вот расчет, пошел на хрен". Мишка ко мне: "За что? Конверт дал, ну, мне интересно, что там, распечатал, а там — ничего. Только написано: "Дурак ты, Мишка!"" Я говорю: "Дурак ты и есть, это он тебя проверял, а ты попался!" А другой раз мы напились, добавить надо — денег нету. А у Моисея был свой сейф в столе, вот так под крышку надо залезть, там замок, хрен отопрешь, а денег — страшно! Давай туда залезем, чуть возьмем, он не заметит! А он как раз за шторкой за стеклом стоял, выскакивает: "Ах вы сволочи! Ну завтра я вам покажу!" Завтра зовет всех нас к Иван Иванычу: "Они меня убить хотели!" Как убить? А вот так, я все слышал! А Иван Иваныч-то его боялся, какой он был начальник, главный-то во всем был Моисей!..

— Ну и чем кончилось?

— А я уволился оттуда, на хрен мне такие пироги!

— Ну и выходит, что еврей был умный, а русские — дураки!

— Не надо! Русский человек все может: спутник запустить, атомоход построить, одного не может: хорошо жить. А еврей только это и может. Русский в большом силен — а не дрочить вот этот малый бизнес. Когда я был на БАМе по вербовке, к нам кинули зимой стройбат. Мороз за 40, даже зэков не выводят — русские парни чуть не голые по пояс грунт долбят ломами, от них пар столбом. А хачики в тулупах у костра стоят, аж синие уже: "Ой, холодно! Ой, умираем!" Теперь они по всей России нас дерут, они — да жидовня, а русские — как у самих себя в гостях…

— Петрович, — встрял еще один дядя в годах, хлебавший из термоса какой-то травный, видимо, целебный чай, — я тоже не люблю их, но давай по справедливости. Сколько у нас ученых было из евреев, я тут по телевизору смотрел про космос — ну одни евреи…

— Правильно! Когда им Сталин навалял, куда деваться, стали на народ работать. Тогда из евреев делали ученых, а теперь из ученых стали все евреи. Возьми этих: Гусинский, Березовский, Абрамович, — чего они изобрели? Как Ваньку русского надуть, все отобрать и на Канары увезти! Ты вот всю жизнь пахал на комбинате — и носки драные, пустой чай жрешь, а они там икру ложками махают!

— Не, мужики, кончайте на хрен это, — вмешался опять первый парень. — На хрен с вами попадешь, а я, на хрен, не хочу, мне еще, на хрен, семью кормить. Работать надо!

— Кем? — вскочил с лавки третий мужик. — Вот ты, Саня, торгуешь, тебе хорошо. Но всем в торговлю не попасть! Куда сейчас молодым парням идти? Или в торговлю, или в банду, больше некуда. У меня сын школу кончает — уже в панике. Палаток-то на всех не хватит, сколько их еще недавно у нас развелось, сейчас уже позакрывалась половина: покупать некому, все на мели! Ты, Петрович, прав: русский только по большому делу мастер. Но почему тогда мы самолеты стали у американцев покупать? Почему своих больше не делаем?

— А кто тебе их делать даст? Говорю ж, евреями все схвачено. Им и надо, чтоб тут ничего не делали, а только торговали, они тогда и будут короли! Они нам и реформу всю, с Гайдаром и Чубайсом, сотворили…

— Петрович, но Гайдар-то вроде не еврей!

— А кто? Не знаю, я ему в штаны не лазил; значит, еще хуже, чем еврей, еврей в квадрате! Наш Моисейка раньше сколько б ни наворовал, что он мог с этими деньгами сделать? Только засунуть в сейф и бздеть, чтоб не отняли. А теперь он на них всех русских с потрохами скупит — вот реформа для кого!

— Не, на хрен, ну вас на хрен, мужики, я пошел в парную! Вы точно доболтаетесь, — и юный коммерсант убрался из предбанника.

— Петрович, подожди, — опять встрял рассудительный глотатель чая, — но ведь в других-то странах как-то и с евреями живут?

— Я про другие страны не знаю, не был, кроме Венгрии, нигде. Ну, выпили мы там этой их водки, палинки, тоже с одним венгром стали говорить. И один наш ему: а почему у вас в магазинах все есть, а у нас ничего нет? И венгр, такой мужик неглупый, отвечает: "Когда свою страну начнете продавать, и у вас все будет!"

— Ну и что, мы продаем теперь, а у нас один хрен ничего нет.

— Зато в Москве все есть! У тех, кто продает, вы что, тупые?

— Ну и чего, Петрович, скажи, делать-то? Евреев убивать?

— Нет, задницы им целовать, как Сашка вон!

— Да я серьезно спрашиваю!

— А хрен ли меня спрашивать? Я знал бы, давно в Думе с депутатами сидел, а не здесь с вами, дураками!

— Ладно, Петрович, — сказал второй бритый пацан, — там тоже кто сидит? Вор на воре, их через одного и мочат! Ты хоть толково говоришь, а тех послушаешь — пустой базар. Ну только Жириновский что-то скажет, хоть по-нашему, можно понять, и то тварь. Точно надо всех мочить!

— Вот этого как раз не надо! Это вы, ребята, молодежь, уже перестарались. Я как телевизор посмотрю, про криминал, мне нехорошо. Ну убивают же сегодня ни за что, как это можно! У нас здесь, в Тучково, пацан старухе голову отрезал, взял бинокль какой-то и медаль за целину, на хрен она ему? А все потому что веру в Бога выбили за 70 лет! — и тут Петрович, выпустив пар по евреям, свернул ко второй теме дня. — Когда Бог был в душе, так все-таки не резали!

— А как у нас в 17-м году, потом в гражданскую войну друг друга резали — а все были крещеные! — Блеснул познаниями из родной истории отец школьного подростка. — Я сам читал, как брат у брата кишки наматывал на локоть!

— Все и пошло с того, что стали церкви рушить!

— Ну а сейчас начали строить, — втянулся еще новый собеседник, — ну и что с того? Ну, стали все креститься, сегодня покрестились, завтра у старухи одинокой дом обворовали!

— Нет, — как-то уже не так веско, как по видимым евреям, отозвался по невидимому Богу Петрович, — Бог должен быть!

— А я и ничего не говорю! Только у нас не Бог, одни попы. Ты глянь, как поп — так уже в иномарке, ему и квартиру сразу, и мобильник, Богу что ли на тот свет звонить? Вон нашу церковь стали восстанавливать, еще когда тут самый голод был. Построили дом для странников в три этажа, а батюшка его сейчас же на себя приватизировал. Да вот, Серега, ты ж там в хоре пел, скажи!

— А что я пел? — Серега, лет под 45, ни мышц, ни пуза, лишь с какими-то пронзительной голубизны глазами, почему-то отозвался в тоне оправдания: Ну, там гуманитарку раздавали, я и подписался…

— Ты ж баянистом у нас был по санаториям!

— А санатории все гавкнули, меня позвали, с голодухи и пошел. Сперва действительно тушенку с макаронами давали хорошо. Ну а потом уже пустили по коммерческим ларькам…

— Во! — взобрался вновь Петрович на любимого конька. — На этой гуманитарке вас всех и опустили! Это раздавали, чтобы разучились все работать, научились воровать. С этой гуманитарки вся разруха и пошла, на ней все жулики и поднялись! Что, не так, Серега?

— Ну, было, все эти коробочки тащили, все в храме сдвинулись на них. Только "гуманитарка" скажут — и уже глаза горят…

— Я вас чего-то, на хрен, не пойму, — вернулся из парилки юный коммерсант. — Ушел, вы о евреях говорили, а теперь о чем? — И тут как раз запикал его козырной мобильник, он его схватил, все смолкли, чтобы не мешать этой экзотической здесь связи: — Я, кто же еще? Ну, в бане. Народу? Ну так, средне. А ты где? Там же? А чего тогда звонишь? Ну все, пока… Ну так о чем теперь-то спор?

— Санек, они тут батюшек уже пошли киздить…

— Нет, лучше тогда давайте об евреях. К нам один батюшка на точку подъезжал, на такой, на хрен, тачке — конец света! Наши мужики его хотели подколоть: откуда тачка-то такая, Бог послал? А он: нет, братие подарили. Достал лопатник, а там вот такая, на хрен, стопка, все стольники в баксах! Наши: ну тогда, благословите, батюшка, и нас — и к ручке его, к ручке. Так что вы кончайте батюшек обламывать, а то точно, на хрен, Бог накажет!

— Да нас и так уже Бог наказал! — С какой-то уже некуражной горечью вспылил отец выпускника. — Петрович правильно сказал: сделали из народа быдло, все — мимо нас. На выборах только стакан водки всем нальют — и понеслись голосовать! А почему эти церкви сейчас прут как грибы? Элементарный рэкет! Всем коммерсантам скажут: или на храм гони, или лицензию отнимем. И все, как миленькие, отчисляют. А там такие фонды, уже ни налогов, ни отчетов, десять процентов денежек на купола, а остальное — по карманам. Мне человек рассказывал, который знает…

— Ну и молчи, на хрен, если знаешь. Ну и че, на хрен, с того, че ты тут это наболтал? И ты, Петрович, че, эта, мутишь волну? На, на хрен, пива лучше выпей! — и младокоммерсант двинул ему лихо откупоренное зажигалкой пиво.

— Да, пошли вы все в баню! — отмахнулся в сердцах Петрович, чьи речи, собиравшие, как чувствовалось, раньше исключительный успех, теперь как-то подавлялись иной силой, заключенной в безъязыком младокоммерсанте. И по глазам парильщиков читалось, что подкрепленное тем экзотическим мобильником это его сегодняшнее "на хрен" для них как-то весомей прошлых баек старого хрыча.

И он отправился в парилку, а за ним и двинувшими следом мужиками пошел и я, сыгравший роль единственного зрителя в этом ток-шоу местного разлива. И там уже Петрович развернулся снова от души. Сначала выгнал нас из парилки, сам повозился в ней, поддал парку, потом позвал, плеснул последний ковшик "под себя", потом еще — "под веничек". И древняя забава русских, супротив которой уже не попрешь, вернула сбитый с толку мир в смятенные сердца. Петрович опустил пар и стал нас тыкать веником в коленки, животы и морды: "Ну что, мед? Русская баня, это вам не сауна! Ну, мед?"

И пот из меня вышел — и с ним какие-то родные слезы к нашему большому, как дитя, стоящему как будто выше собственного понимания народу, — которых, благо, было не видно за горячей влагой в просмоленной долгим потом нации парной. Казалось, чуть еще наддать парку, налечь на веник — и оно, родимое, совсем оттает. За этой, видимо, мечтой мы, русские, и ходим в баню все свои нелегкие тысячу с лишним лет.