Татьяна РЕБРОВА СТАВКИ СДЕЛАНЫ...

Татьяна РЕБРОВА СТАВКИ СДЕЛАНЫ...

Личутин В.В. Последний колдун. – М.: ИТРК, 2008.

Я начинаю читать, смутно догадываясь по рисунку на обложке, но точно ещё не зная, что эта повесть о любви, повесть лет времени утекающего. И первое слово Писатель, и далее имена и дела писательские, точки зрения их, как точки первоначальных взрывов... Меня втягивают в русский Космос, в акт творения, где в начале было Слово, и оно было Богом и Любовью. Всё через любовь, и Слово через неё же.

И я верую в догмат Личутина, что "в словах много небесного, что связано с Богом". Не зря здесь догмат-то этот. Не зря, потому как идёт здесь великое фёдоровское воскрешение отцов и матерей наших... "Если зовёт своих мёртвых Россия, значит, беда", значит, сбывается страшное пророчество поэта Бальмонта: "Россия идёт назад – очень назад… и идёт по заколдованному дьяволическому кругу…" Порвать этот круг, на подмогу кликнуть. Личутин и композиционно усиливает этот клич, используя энергетику нелинейной прозы, причём в отличие от пульсации Павича, у Личутина идёт длительное облучение определёнными отрезками времени, и чем больше поглощено этими временными отрезками света Любви, тоскующей нежности и благого созидания, тем сильнее сегодняшнее его излучение и сила соответственно.

И уже не кажется поверхностной ассоциация "честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой". И как не зря звучат написанные слова о вещем смысле, а значит и о вещем сне своём, и как доверчив он к народу, веруя, что он уцепится за повесть, как за полу одёжки, и выйдут они вместе из круга заколдованного. Вот эти слова: "И эта хитрая умственная игра с Богом и дьяволом исполнена такого... вещего смысла и такого притягательного, обавного чувства, что за литераторами, как слепые за поводырями, мы охотно тащимся". Сколько сейчас слепых поводырей! Имя им легион. Но волшебным указующим путь клубком разворачиваются в слёзных туманах личутинской памяти подёрнутые драгоценной патиной веков российские пейзажи – мы зовём их Отечеством.

Повесть удивительно современна, судя по тому, над чем она заставляет задуматься. Заставляешь задуматься над тем, что сейчас болит, значит, современен, своевременен. И дело здесь не в том, что переполнишь всё описаниями быта нынешнего и сленгом нынешним. Толку-то от кимвала бряцающего? Знает, знает Личутин тайну, когда проза становится поэзией, и слова действительно меняют своё измерение.

Как вода, сама в себе растворяю соль земли русской – неизъяснимое очарование великолепного русского языка. Он чист, насыщен смыслами, сопряжёнными друг с другом, то есть отгранён мастерством. Нет в нём глумливого неряшества, дисгармонии оскорбительного примитива. Великая культура письма, исчезающая сегодня, царит у Личутина.

Ассоциация за ассоциацией во мне, как узоры калейдоскопа" Душа работает. Боль, вскрик. Мой?! От разбитого нашего пространства, бытия духовного, или это бьются Вовкой, мальцом неразумным, пластинки с музыкой Мусоргского, речами Сталина, с концертом Чайковского, ведь пластинки тяжёленькие, за килограмм боя целый кулёчек конфет и кино, и мать не заметит, сразу-то не заметит. "Вот ведь как получается: отец собирал, не думая о выгоде, но о красоте жизни, а непутный сын разбазаривает", поймёт после осиротевший Вовка-Володя-Владимир Личутин. Удивительно, как просты и точны у Личутина самые страшные символы. Не размахивает ими Личутин. Сама наступлю и навеки порежусь. "Качество души, наполненность души обратно пропорциональны удалённости... от национальных заветов". Услышьте, наконец!

Письма отца, деревенского учителя, погибшего там, где он и такие же, как он, шлемоносцы Евгения Носова дали Европе, Америке, половине так называемого цивилизованного мира право на сытую счастливую жизнь ценою своих жизней, неизбывным горем своих вдов и сирот, которые без них отстроят разрушенную страну, недоедая и запивая хлеб слезами. "Общее горе всех русских вдов. Если сложить его воедино, то, пожалуй, достигнет оно седьмого неба и упрётся в хоромы самого Господа Бога". И ведь не один же его отец писал: "Я не хочу, чтобы ты у меня казалась обиженной в жизни".

"Но она, как и миллионы русских баб, не преступили ту окаянную черту, за которой дьявол, – когда Бога уже нет навсегда, – и, значит, человеку всё позволено. Я не слыхивал от моей матери за всю жизнь ни одного поносного, укорливого слова к советской власти, ничем-то она не похулила её, не выхватывала ухват из подпечка и не тыкала сажными рогами ни в портреты Сталина, Хрущёва, Брежнева, Андропова, Горбачёва, Ельцина и Путина... Православное, праотеческое сознание русские женочонки блюли".

Да, происходило смещение полюсов мировой истории, и выходил из Египта ветхой истории народ, ищущий судьбы обетованной – грозной и жертвенной. И всё, что было житейским, кошельковым, становилось атрибутами Провидения. И Провидение было иронично. Ну не ирония ли, что Германия в 17-18 годах оплатила своими кровными деньжатами своё поражение в 41-45 годах? Ну не ирония ли, что отколовшиеся от империи западные её части своей свободой спасали свою якобы поработительницу, отсрочив срок войны с 39-го до 41-го. Три года подготовки. А после 45-го прибрели и мирно существовали в едином социалистическом пространстве.

Как и Личутин, я смотрю на смерть Сталина из своего раннего-раннего детства, когда, подкатив чурбачок, чтобы заглянуть в окно, я увидела отца. В свете настольной лампы поблескивали ордена и… слёзы. Он плакал неумело и страшно.

В один и тот же миг Личутин прессует время и взрывает его. Прессует и взрывает... И ещё эта повесть – цитата. Личутин цитирует свой народ, которым внешняя церковь, "церковь в брёвнах" была отвергнута за отступничество от крестьянина, его невзгод, но "церковь в рёбрах" потиху, неустанно погуживала в свои бессонные колокола".

И если навязанные нам экономические кризисы берут на прицел демографию, а демографические кризисы в свой черёд берут на прицел нацию, то честь и слава Личутину за то, что он воскрешает отцов и матерей наших, творит духовную ауру, оплодотворяя ею население и порождая на пустоши Народ. "Нас тьмы и тьмы", – вторит он величайшему из поэтов России. Живые и мёртвые, мы не просто масса. Мы её девятый вал. И прав нобелевский лауреат Элиас Каннети: "Особенно она (масса) рассчитывает на повторение. Благодаря перспективе нового собрания, масса каждый раз возрождается после распада. Помещение (пространство) ждёт её, оно вообще ради неё и существует. И пока оно есть, масса может собраться, как раньше. Это – её пространство. Даже если сейчас отлив, его пустота напоминает о времени прилива".