ПРИДЕМ — РАЗБЕРЕМСЯ

ПРИДЕМ — РАЗБЕРЕМСЯ

Константин Ли

Автор этих заметок — один из тех одиноких русских молодых людей, коих в большом количестве наплодил на улицах наших городов ельцинский режим. Ранняя комсомольская юность закончилась у него бродячей молодостью: студенчество оборвалось на третьем курсе, семья — на четвертом году супружества, собственное дело — в зародыше. Было падение вниз, потом толчок о дно и подъем к свету. Короче говоря, у Константина Ли хватило сил отряхнуть прах “демократических преобразований”, личных бед и, написав несколько очерков уездной жизни последнего времени, появиться с ними у нас в редакции.

1.

Я шел мимо единственной светящейся палатки и вдруг услышал звуки, которым сначала не придал значения. Но через несколько шагов я остановился. Какая-то возбуждающе-нервная, приятно-волнующая дрожь пробежала по спине и вырвалась через руки. Закурил последнюю сигарету, пустую пачку сунул в карман. Еще пьяная моя голова вдруг заработала с невероятной скоростью. Догадки моментально переросли в уверенность, желание — в действие. Все еще стоя спиной к источнику этих звуков, я, переработав очередную порцию “явского” дерева, вновь прислушался. Да, это был храп.

Буквально через секунду после того, как меня осенила эта догадка, я уже знал, что буду делать дальше.

Подошел к ларьку. Продавец, молодой парень лет двадцати, развалившись на топчане, спал. Руки подметают пол, рот ловит ворон, грудь, как настольная книга, открыта на любимой главе. На прилавке полупустая бутылка водки, пластмассовый стаканчик, огрызок “сникерса”. В общем, вполне нормальный, не отличающийся оригинальностью пьяный заснувший продавец.

Всю эту картину я наблюдал сквозь запотевшее стекло закрытой форточки, которое в данный момент интересовало меня больше всего.

Постучал. Никакого эффекта. Постучал сильнее. Храп чуть стих, но через пару мгновений возобновился с еще большей громкостью.

Железная дверь не поддалась. Нажав на окошко, убедился, что и оно закрыто. А как насчет покрепче? Рассмотрев повнимательнее механизм удержания рамы окошка в закрытом положении, я нашел ее оригинальной, до совершенства простой и в то же время вполне надежной. Весь замок состоял из столовой вилки, воткнутой в щель со внутренней стороны форточки. Парень знал свое дело — вилка была из нержавейки, и загнуть ее без лишнего шума было невозможно.

Ножа я не носил, а из всего, что могло бы пригодиться, в карманах я обнаружил только ключи от моего сарайчика с частичными удобствами. Голова трезвела и стала работать медленнее. Еще раз осмотрев окошко, я буквально сразу понял, что минуты через три у меня будет и закурить, и выпить, и закусить. Рама была плотно закрыта и подперта столовым прибором, это верно. Но вот начинка этой рамы — стекло, крепилось тремя гвоздиками, и эти гвоздики, вот они, снаружи, у меня перед носом.

Три гвоздя — три минуты, никакого шума, никакого сломанного инвентаря — погнутой вилки — и стекло у меня в руках. Через секунду оно утонуло в снегу на крыше палатки.

Я обчистил все в радиусе, равном длине моей руки, умноженной на два. Люблю геометрию. И рыночную экономику. Об одном пожалел: от геометрии у меня голова большая, а от рыночной экономики руки короткие. Не смог я влезть со своей головой в окошко и радиус моих действий оказался невелик: не смог дотянуться до кассы. Остатки пиршества — недопитую водку и кусок шоколада, решил оставить — пусть парнишка, когда проснется, опохмелится, а остальное уж извини, брат, разделил по-братски.

2.

Всех преступников тянет на место преступления, всем это известно с детства. Знаю об этом и я. Теперь уже не из книжек и фильмов, а по собственному опыту. Тянет, как детей к запрещенной родителями вазочке, как альпинистов к вершине, на которой уже был сломан не один человеческий позвоночник, как к любимой женщине, с которой только вчера поссорился, распрощавшись навсегда. И я, как художник, сотворивший гениальную картину и выставивший ее на всеобщее обозрение и вдруг испугавшийся, что ее не поймут, не примут, решил пойти посмотреть на реакцию зрителей, да и на свое произведение — так ли оно на самом деле совершенно.

Хоть и был уверен, что меня никто не видел, все же решил замаскироваться. Грязная рабочая телогрейка, черная вязаная шапочка, валенки и подросшая за ночь щетина составили весь мой камуфляж.

Стрельнул по дороге у мужика “Беломор”, хоть в кармане и лежал дорогой “PARLAMENT”. Береженого все бережет. Вот и мое поле деятельности. Штук пять мужиков местного прикида кучкуются, сердце у меня расходится. Но я иду, курю и, стараясь беззаботно улыбаться, протягиваю руку Женьке, моему старому дружку, одному из тех пяти.

— Что за толпа, больше трех не собираться, — плоско произношу дежурное приветствие. Мужики, все знакомые, кивнули в ответ. — Есть чего опохмелиться? — этот вопрос здесь как пароль, как ответ на вопрос о здоровье, он никого и ни к чему не обязывает, задавая его, все знают ответ: “Да откуда, сам болею”. Так было и в этот раз.

— Во, видал, Серегу бомбанули. — У Женьки все продавцы в палатках были Сереги. Считавшийся “авторитетом” среди этих пяти и еще нескольких им подобных, он не вправе был не знать “элиту” своего района, состоявшую из палаточников и продавцов продовольственных магазинов, у которых можно было взять иногда под “тады” бутылку водочки.

— Как бомбанули, когда? — удивление, как мне показалось, получилось почти настоящим, похмельным.

— Да никак, — продолжал другой из пяти, — ночью подошли четверо, в окно автомат — и все.

Теперь я удивился уж точно по-настоящему, но поймал себя на том, что это удивление, вылезшее на мое лицо, какое-то не подходящее к услышанному. Я улыбался. Взяв, как мог, себя в руки, я взглянул на ларек. Железные ставни, которые должны были спасти и уберечь от меня табачно-алкогольно-продовольственную продукцию этой ночью, были сейчас закрыты. Около железной двери стояла белая “девятка”.

— Много унесли?

— Много. Все. Весь товар и выручку — миллион двести.

— Миллион восемьсот, — с неопровержимой уверенностью вставил еще один из пяти.

— Бутылку Сереге оставили, сказали, чтоб выпил за удачу.

— Милиция приезжала?

— Какая милиция, вон машина стоит, хозяева приехали — Принц Витька, никакой милиции не надо. — Женька знал не только Серег-продавцов, но и всех Принцев. Я тоже знаю Майка Тайсона. И он меня. Но мы просто об этом молчим.

Вышел Серега (пусть будет Серега), я его не узнал, а скорее почувствовал как родного, с которым был разлучен долгие годы. Выражение его физиономии было однозначно: нервный стресс вследствие испуга. Не думаю, что он так сильно испугался тех четверых, державших его на мушке сегодня ночью, хотя все восприняли это именно так. Я был склонен думать либо о его хороших актерских способностях, либо о страхе перед своим Принцем, что для меня было более очевидно.

— Мужики, есть чего закурить?

Во, даже сигарет не оставили, бессовестные! Я, у которого на душе уже стало легко и спокойно, совсем расслабившись, достал пачку “парла” и угостил погорельца, закурил сам, предложил Женьке. Четверо затянулись “Примой”.

— Блин, первый раз под дулом был. Думал, хана. Ведь как хозяина просил дать пистолет, отстрелялся бы. А то теперь спрашивает, как выглядят. А черт его знает, все в масках. Да тоже сам сглупил, надо было закрыться да спать, да ведь ему норму подавай.

Ну Серега, ну молодец. И руки дрожат, и волосы дыбом, и язык не слушается. Напугали.

У меня тоже такое бывает. С перепоя.

— Нет ничего выпить, братки?

Нет, Серега, это не ко мне. Я бы с радостью, у меня полно, но я тебе не дам. Не потому, что я жадный, нет. Ты бы понял, я знаю, ты ведь сам такой. Спроси у хозяина в качестве возмещения морального и психического ущерба, а мне пора. Отозвав Женьку в сторону, предложил ему выпить. Отказаться он не мог. Привычка. Дают — бери.

С Женькой я знаком уже лет десять. Он года на три старше меня по возрасту и лет на пятнадцать по стажу употребления винно-водочного ассортимента, и, наверное, поэтому, хотя он и выше меня на полголовы, в драках я его побиваю. Все считают нас братьями, какими-то там юродными, мы не отрицаем, и даже как-то во время очередного загула решили это закрепить. Мы резали друг другу руки тупым ножом, соединяли кровоточащие раны и целовались, называя себя кровными братьями и торжественно повторяли какие-то клятвы…

— А ведь это я палатку взял, — совершенно спокойно, не понижая голоса, затягиваясь сигаретой, как бы мимолетом сказал я Женьке по дороге ко мне домой.

— Ладно, давай, — усмехнувшись и с небрежной повелительностью махнув рукой, ответил Женька. — Молчи громче, — взял. Слушай, ко мне вчера Макс приезжал, на работу к себе зовет… — дальше пошел знакомый уже, женькин монолог, в котором меняются со временем только имена работодателей, о том, что его зовут в какую-то фирму, президентом которой его приятель, что он подумает об этом предложении, так как есть другие. Мне стало еще легче, Женька не поверил, да, наверное, просто не мог себе и представить, что такое крутое дельце мог сделать я без него. Убеждать я его не собирался.

3.

Сначала я почувствовал ужасную резь в районе почек, потом начал просыпаться от боли в моей единственной нижней челюсти, а полностью проснулся — от удара по моему красивому затылку.

Нет, я уже не спал и, судя по тому, что я ощущал, понял — меня били. Били сильно, точно и молча. Очень больно. Кто и за что? Я лежал на полу лицом вниз и старался подтянуть ноги к груди, локтями закрыть почки, ладонями виски. Но удары сыпались в таком порядке и с такой интенсивностью, что все мои попытки защиты еще более возбудили этих садистов. Что надо мной трудился не один человек — это я уже просек. Единственное, что просек. Все остальное для меня было покрыто не туманом, как у всех нормальных, еще живых тварей, а жидкостью красно-бурого цвета, маслянистой на ощупь, с запахом человеческой плоти с температурой выше комнатной при нормальном отоплении и с учетом заделки оконных щелей на 10-15 градусов по Цельсию.

Ой, попали в глаз. Промахнулись, значит, по челюсти-то. Да и то верно, били бы с двух сторон, а то ей, бедной, и осталось только что вылететь.

— Хорош пока, парни!

Ну наконец-то, хоть я узнал, что это люди. Человеки. Да вообще-то, кто же другой еще так может. Порадовало, что “хорош”, сгрустнулось после “пока”.

— Э, придурок, вставай.

Если это мне, так скажите тогда, какому месту первому вставать. Сначала все мои внутренности и внешности разбросали по углам, а теперь “вставай”. Соберете — встану.

— Посмотри, дышит?

“Парни, я сам-то в этом не уверен”.

— А что с ним будет, алкаши от этого не умирают.

“Алка-а-аш. Сам ты алкаш. Я зем, “ABSOLUT” попиваю, а ты алка…”

— Мужики, выпить дадите, встану, — на одном дыхании выпалил я.

Мужики услышали следующее: “Му…Ы…А…Ну”. На звуке “ну” у меня челюсть открылась в последний раз, закрыть я ее уже не мог, да и ходила она как-то странно, не сверху вниз, а справа налево и чуть с юго-запада на северо-восток. Может быть, это все-таки сон?

— Вставай, падла!

“Ой, почки. Честное слово, ребята, встал бы, да не могу. Дышу через раз, нет, пожалуй, через два, в легкие вонзилось несколько моих собственных ребер, голову не поднять — челюсть отвалится, на руке один из вас, идиотов, стоит”.

— Сима, давай, берем его, времени нет.

“Вот это другой разговор. Сами нагадили, сами убирайте, только аккуратнее, ребятки, и повнимательней — всего меня берите”.

Взяли под руки, подняли и выматерились, обругав мой, как им показалось, лишний вес.

Значит, все подобрали, но извините, парни, помочь я вам ничем не могу, мне очень больно и я теряю сознание”.

4.

Очнулся, лежа на чем-то твердом. Странно. Странно не то, что на твердом, а то, что очнулся.

После третьей попытки открылся один глаз, второй не захотел, а, может, не смог.

Дальше все происходило, как во второсортном фильме ужасов или в дешевом детективе с заезженным сюжетом. Кто-то приходил и уходил, смотря на меня, кто-то цокал языком, кивая головой, кто-то злорадно-брезгливо улыбался, плюя мне в ноги. Иногда приходил какой-то дядя и делал мне укол то в правую, то в левую руку, после чего я ловил кайф то с девчонками из Лас-Вегаса, то с крокодилами из Воркуты. В промежутках между этими путешествиями моя голова размышляла об утраченном теле, со всеми прилагающимися к нему аксессуарами. Уколов я не чувствовал, пятки не чесались, в туалет уже не ходил, кажется, целую вечность, и ничего, никакой сырости не ощущаю, хотя одних вакцин в меня всадили литра два.

С головой Доуэля хоть разговаривали, да и ей иногда давали поболтать о том о сем, а мою бесцеремонно игнорируют. Челюсть не открывается, язык, похоже, я съел.

“Раннее, весеннее, солнечное утро. Еще не до конца проснувшись, не открыв глаз и не потянувшись навстречу прекрасному, новому дню, я нежусь в теплых, ласковых ручонках веселого солнышка, улыбающегося мне и всему миру своей доброй, милой, желтозубой улыбкой…”

Тьфу, какая дрянь. Каждое утро я начинаю с сентиментальной разминки, а каждый раз заканчиваю ее травмой.

Желтозубая улыбка…

Да, у этого типа были действительно желтые зубы. Он стоял сейчас у меня в ногах и держал во рту сигарету, широко раскатав свои губища.

— Помнишь, как тебя зовут?

— А ты что, экстрасенс? Или следователь?

Я действительно хотел узнать, кто он, я не шутил и не дерзил, но они этого, наверное, не поняли. Желтозубый устало, лениво ухмыльнулся, а я получил хорошего тумака по затылку. Мне это кое-что дало: он не шарлатан и не мусор, боль все же я ощущаю, вопросов мне больше задавать не стоит.

— Ну ладно, через неделю принесешь мне десять штук и можешь ехать лечиться.

— Десять чего, яиц?

Да, долгое молчание сказывалось не в мою пользу, но и в этом случае я тоже хотел уточнить, правильно ли я понял предложение. Мне объяснили, через мой затылок, что это не предложение и что десять штук это не десяток яиц.

— Тогда давайте уточним все до конца: неделю считать по-новому или по-старому стилю, и за чей счет я поеду лечиться?

5.

В общем наш разговор тогда получился не таким коротким, как Он предполагал, и закончился не с таким результатом, на какой он рассчитывал. Хотя одно вышло так, как Он хотел: я поехал лечиться, и вот уже полгода после этого работаю с желтозубым в одной команде. Под началом у меня четыре точки, в том числе и та, серегина, который оказался Юркой и который еще три месяца будет пахать бесплатно, через день, отрабатывать проспанное. Говорит, что он даже бросил пить. Дурак.

Женька за последнее время очень вырос в глазах своих корешей. Он может запросто поздороваться с хозяином палатки, взять у него бутылочку, а иногда и вместе с ним ее тяпнуть. Я как-то раз намекнул ему, что могу устроить на работу к себе, но, как я и предполагал, ему уже предложили вакантное место в инофирме, где директор его двоюродный племянник, уехавший в Канаду лет восемь тому назад, и что он ждет вызова для подписания контракта.

Я сейчас живу в двухкомнатной квартире, пока еще не моей, и тихими вечерами, в одиночестве, иногда стараюсь вычислить, кто меня застучал: Женька, с кем вместе пили, тетя Вера, которой раздарил все кексы и конфеты, дядя Гена, которому предлагал выпить со мной коньяк стоимостью в одну его пенсию?

Желтозубый молчит, глупо, притворно посмеивается, предлагая замочить мне всех троих. Наверно, так и сделаю, только наоборот. Я обязан всем троим не только тем, что кто-то из них предал меня в мою же пользу, но и тем, что такие, как они, просто необходимы: это дополнительные глаза, уши и руки — то, что нужно мне сегодня.

Сегодня рано утром меня разбудил телефонный звонок взволнованного продавца одной из “моих” точек. Из всего, что он мне прохрюкал, я понял: пятеро с оружием, в масках только что ограбили “точку”. Вынесли почти все, его не тронули.

— Ментов вызывать? — спрашивал “испуганный”.

— Успокойся и выпей за удачу, сейчас приедем. Разберемся.

Серпухов