ХОДОКИ

ХОДОКИ

Денис Тукмаков

Вестибюль черного входа в Государственную думу напоминает здание аэропорта. Бюро пропусков — это зал ожидания здесь люди ждут своего разового билета в Думу. Выдают его бдительные молодые люди в белых сорочках. Путь внутрь, на думские небеса, лежит через электронную рамку металлоискателя, тут же досматривается багаж. А дальше, в фойе, уже невидимом от дверей, — мелкие лавочки с сувенирами.

И все же больше всего на мысль об аэропорте наводит публика: мельтешащая, деловая, разношерстная. Пытаясь на основании лишь внешнего вида определить, кто есть кто, легко ошибиться. Люди сменяются как декорации, и ни на ком не останавливается подолгу взгляд.

И вдруг в эту кутерьму вторгается как будто пришелец из другого, непонятного мира. С усталым видом, он неестественно медленно входит сюда, озирается как бы затравленно, подходит к свободному стулу, ставит тяжелый баул и почти обессиленно садится, на минуту позабыв обо всем на свете. Это — проситель, горемыка, искатель правды. Ходок.

С казахом Рахимбеком Амреновым беда случилась в 1989 году. Тогда он трудился на Норильском горно-металлургическом комбинате, на руднике “Октябрьский”. Во время сцепки вагонов его придавило к стене тоннеля многотонной махиной. В результате — смещение позвонков, переломы ребер, повреждение внутренних органов. Кто виноват? Напрямую никто, наверное. Несчастный случай, производственная травма, обернувшаяся восьмилетним хождением по врачам и медкомиссиям. И везде — разные ответы: то у него вообще не находили травм, то обнаруживали туберкулез, то объявляли трудоспособным, то посылали на дообследование.

В этом вся его проблема: теперь от него требуют лечь в стационар в психиатрической больнице Норильска, а он боится: там его упрячут. Что он, дурак — обследоваться там, где он всем поперек горла? Так он и живет, спасаясь, по его словам, от медицинского преследования, в Москве… на вокзале уже год и три месяца, без гражданства и с норильской пропиской. Зарабатывает на жизнь тем, что продает газеты, бесплатно распространяющиеся в Бюро пропусков.

А ведь все, что ему надо — это обследование здесь, в Москве. Тогда он получит свидетельство об инвалидности. Не дают. С потупленным взором и грустной улыбкой рассказывает он, как его здесь отфутболивают министерства и комитеты, как без толку ходит он сюда, в Думу.

Надежда? Ее почти не осталось. Но есть у Рахимбека последнее средство: обратиться за медицинской помощью в любое посольство — там, говорят, обязаны бесплатно вылечить.

Ходок, ходящий за ходатайством.

Он не в первый раз приходит сюда, но всякий раз немного теряется. Смиренно ждет своей очереди позвонить. Аккуратно, чтобы не сорвалось, набирает номер и долго, сбивчиво говорит. Вдруг он затихает, молчит, приподнявшись со стула, и еле слышно бормочет: да, да, я понимаю, спасибо… А иногда с силой впечатывает трубку в аппарат.

После звонка он не уходит, нет. Садится в сторонке и начинает перелистывать замусоленную телефонную книжку, всякий раз надевая очки.

Об этих книжках вообще отдельный разговор. Они огромные, вздувшиеся от вложенных листков, больше похожие на дневники. Тут и там — нервные безумные рисуночки — рука автоматически выводит их во время напряженного разговора. Некоторые фамилии жирно перечеркнуты. Эти — не помогли…

Этих людей необыкновенно притягивает друг к другу. Если они сталкиваются друг с другом — они непременно разговорятся. Расскажут всё, всё, всё, найдя в собеседнике отдушину. Посоветуют, приободрят друг друга. Но только, похоже, проблема сотоварища не очень-то их и занимает. Каждый целиком поглощен своей бедой.

У меня на руках документ: “Информация об обращениях граждан в Государственную Думу в период весенней сессии”. Согласно нему, Приемная Думы весной рассмотрела около 25 тысяч писем от граждан, трудовых коллективов и общественных организаций. На личном приеме побывало 3,1 тысячи посетителей. Почти 43 процента почты содержали вопросы “о непредоставлении жилья гражданам, имеющим право на его первоочередное получение, о неудовлетворительном содержании жилого фонда, об оказании материальной помощи пенсионерам, инвалидам, многодетным семьям в связи с низкими размерами пенсий и пособий”. А еще — жалобы на неправомерные действия органов правопорядка, на неисполнение решений судов, просьбы о содействии в пересмотре уголовных и гражданских дел.

Количество обращений по вопросам социальной сферы возросло по сравнению с весной 1996 года в полтора раза и составило 11 тысяч писем и телеграмм. При этом около 65 процентов из них вызваны длительными задержками зарплаты, пенсий и пособий, недофинансированием бюджетных организаций, судов и армии.

И депутаты пытаются помочь, решают вопросы, посылают запросы, ходатайствуют.

В Комитете по делам женщин, семьи и молодежи мне показали примеры конкретной помощи Думы гражданам: тех-то перевели из коммуналки в отдельную квартиру, у той-то отселили бывшего мужа, того-то заставили платить алименты. Я читал и никак не мог понять, где нахожусь: в Государственной Думе России или в дворовом ЖЭКе.

Письма с требованиями жилья, зарплаты, алиментов, следуя нормальной логике, никак не должны были оказаться в ящике приема почты Думы. Это дело исполнительных органов, нижних ветвей власти. А дело Думы — придумывать законы, принимать постановления. И она их принимает: “О катастрофическом положении в агропромышленном комплексе РФ”, “О неотложных мерах по обеспечению финансирования государствен-ного оборонного заказа на 1996 и 1997 годы”, “Об оказании содействия в обустройстве вынужденным переселенцам из Чеченской Республики…”

Но то ли граждане у нас такие несознательные, что не знают, куда суются, а скорее потому, что всевозможным министерствам, прокуратурам, судам и прочим инстанциям дела до них нет, да только идут ходоки со своими бедами, идут письма с семейными горестями, разрушенными жизнями и потерянными надеждами. Сквозь ДЭЗы и ЖЭКи, минуя местные органы власти, огибая президентских ставленников и думы местного пошиба, боль народная летит сюда, на перекресток всех путей, в Москву. Дума — центр паутины, пуп земли, великая воронка, универсальный магнит, притягивающий всё вокруг.

Наталья Викторовна Ларина живет в ясеневской квартире с двумя собаками: терьером и кавказцем, о которых она может рассказывать часами. С прежней работы она ушла, кормится от телефона: помогает одному маклеру в купле-продаже квартир.

В конце мая повстречала она парня, родом с Украины, лимитчика в иностранной строительной фирме. Прибился он к ней, так она его у себя и оставила жить. А через месяц, когда ее не было дома, взял парень ее золотые украшения и пошел на рынок сбыть кому-нибудь. Продать — не продал, а в милицию попал. Хозяйка, как узнала, сгоряча: вор, вор! Потом поостыла, да он уже за решеткой под следствием. Да еще в обмен на золото заставили ее в милиции “нужное” заявление написать. В общем, “попал” парень.

И тут начинается самое интересное. Получив свое богатство и успокоившись, решает Наталья Викторовна… спасти парня. Казалось бы, вор же, да к тому же совсем чужой, а она: жалко дурака, месяца урока ему на всю жизнь хватит. “Вернешь ли к себе?” — спрашиваю. “Нет, — отвечает,- вор же он, пусть домой катится”. Вот так, искренне и бескорыстно.

В Думу Наталья Викторовна пришла, чтобы обо всем этом письмо в комитет написать. Но почему именно в Думу-то? “А куда же еще?” — отвечает она.

За правдой в столицу, к парадному подъезду шли всегда. В обществе с вертикальной структурой, с четко выстроенной пирамидой социальных слоев, самый верх ее, по странной наивной традиции, считается не только сильнейшим, но и мудрейшим, и добрейшим звеном. Кто еще может рассудить и помочь, как не царь (князь, вождь)? Едва родившись в начале века, Государственная Дума прочно встала в тот же ряд. К тому же она изначально обладала одной чертой, тесно смыкавшей ее с народом: ее выбирали, худо-бедно, но выбирали. В Думу потекла людская боль.

“Население вообще поняло открытие Государственной думы как нарождение высшего присутственного места, в которое можно было обращаться по всем делам, проигранным в других инстанциях. Со всех концов России посыпались прошения: кто просил о разводе, о помиловании и проч.” Это сказано о Первой Государственной Думе 1906 года в воспоминаниях С.Е.Крыжановского.

Тогда была создана даже комиссия для разбора адресуемой в Думу корреспонденции. В I Думу прислали до 14 тысяч писем (а работала она всего 72 дня), во II — 1,9 тысяч, в первую сессию III Думы — 747. К чаяниям народным относились, правда, довольно прохладно. Если в Первой Думе письма распределялись по комиссиям, то во Второй они сдавались в архив, а в Третьей вообще отсылались обратно.

После революции, когда власть продекларировала свою близость к народу (у всех нас в памяти прочно засела картина “Ходоки”: нищие крестьяне на приеме у самого Ленина, который все может, который сильнее всех и в то же время такой близкий! Что может быть соблазнительнее для исстрадавшегося горемыки?), людской поток в Москву стал неиссякаемым.

Знаменитый дом по Моховой, 7 стал Приемной сначала ВЦИК, потом Верховного Совета, а с недавних пор — и Государственной Думы. И народ все идет и идет, не видя особой разницы.

Вот тут-то перед нами открывается еще одна сторона Хождений В Москву: а идти-то стало не к кому! И дом тот же, и название “депутат” осталось, а вот самого главного — власти — нет как нет.

“Да подождите же минуточку! Он же счас очень важную информацию даст. Ну мне очень нужно!”- тараторит наседающим на нее людям пожилая женщина небольшого росточка в сарафанчике, сжимая трубку. Толстые линзы очков сильно увеличивают глаза, отчего взгляд ее становится еще более удивленным или возмущенным. Не подождали, заставили положить трубку. Она, похоже, уже привыкла к этому: не обиделась.

Валентина Афанасьевна Гимбарь, историк по образованию. Приехала из Дагестана, добиваться справедливости. В Махачкале правды не найдешь, там все куплено, а власть — мафия. Рассказывает про А.Г.Гисцева, лидера “Русской общины” Дагестана, незаконно арестованного еще 13 июня, и вскоре после этого увезенного в неизвестном направлении.

Саму Валентину Афанасьевну выжили с работы еще 2 года назад. Живет в долг, которого накопилось уже под 9 миллионов. А она сражается (так и говорит: “борюсь”, “сражаюсь”, “воюю”) — за себя, за Гисцева, за совершенно чужих для нее людей. А еще — против дагестанского беспредела: незаконных увольнений, выселений, преследования людей, ограблений, коррупции.

В Москве она обращалась и в Прокуратуру, и в Верховный Суд, и в администрацию Президента, и вот теперь в Думу. Да толку пока мало: везде ее принимают, понимают, поддерживают, но ни чем не помогают. Боятся, говорит.

Верит ли она в успех? “Я максималистка, — отвечает она. — Всю жизнь кумирами моими были декабристы и лейтенант Шмидт, так что буду бороться до последнего.”

Советский депутат обладал гораздо большими полномочиями, чем нынешний думец. Во-первых, именно он, в составе Верховного Совета СССР, являлся высшей властью в стране. Во-вторых, вся исполнительная власть напрямую и полностью подчинялась депутатам: Верховный Совет образовывал правительство распорядительные органы были подотчетны Советам. В-третьих, Советы, начиная с Верховного и кончая поселковым, пронизывали все общество, образуя единую систему органов государственной власти.

А что теперь? Сейчас у нас высшей властью является один человек — Е.Б.Н., исполнительная власть подчиняется также “гаранту Конституции”, а местные думы ни каким образом не отвечают перед Государственной Думой. Депутат сегодня может лишь кнопку для голосования нажимать, да законопроекты выдвигать, которым предстоит еще пройти сито Совета Федерации и не попасть под вето Президента.

Поэтому на вопрос “А чем может помочь депутат Думы в конкретной беде отдельного гражданина?” мне в Приемной Думы и в комитетах хором отвечали: “Только ходатайством”. Иными словами, депутат может лишь убедительно просить какого-нибудь мэра, префекта или супрефекта посодействовать в том или ином деле. Говорят, те иногда помогают, особенно если ходатайство написано вежливо и подписано, к тому же, известным депутатом. Греет, так сказать, самолюбие…

Таким образом, складывается совершенно фантасмагорическая ситуация. С одной стороны, имеется проситель, который, или по причине неисполнительности местных инстанций, или в следствие своей глубокой веры в безусловную силу и сострадательность Самого Главного Дома Власти, приходит в Думу правдой. А с другой стороны, есть депутат этой самой Думы, который с 1993 года поставлен в то положение, когда даже с не самыми, прямо скажем, тяжелыми делами он не в состоянии справиться лично, а только может ходатайствовать. Он и рад помочь, да силенок не хватает. Только ходоков это мало занимает, и самое популярное у них слово — “отфутболивают”.

Роза Васильевна Железнова с виду совершенно не похожа на просителя: так спокойно и обстоятельно ведет она беседу по телефону с чиновниками. Доктор наук, специалист по лингвистике, автор 5 монографий, она разговаривает — заслушаешься. За музыкой речи не сразу уловишь суть рассказа — грустную, тяжкую.

До 1993 года жила она в Душанбе, а тут — позвали в Россию, в Елец, на кафедру. Обещали горы золотые. Бросила Роза Васильевна всё, сорвалась с места. Да только обманули ее: нормального жилья не дали, сколько ни билась. В конце концов, оказалась она в Москве, сейчас ютится с двумя детьми у старшего сына в комнате институтского общежития.

Гражданства нет, прописка елецкая, вещи — в контейнере где-то в Москве. Говорит, что для гражданства необходимы три года проживания в России — без них ее никто не дает. С общежитием в Ельце вообще темная история: ректор обещал прописать на год, но только под расписку, что… от любого другого жилья она отказывается.

Что делать? Собирается в Душанбе, забрать оставшиеся вещи, хотя там уже в квартиру таджики, наверное, вселились. Хочет оформить статус беженца, пока же она считается только вынужденно переселенной. Говорит, что в Думе ей очень помогли — дали какие-то бумаги. И очень надеется на газету: ведь, говорят, прессе, как и депутатам, достаточно позвонить и разобраться.

Есть закон, и есть правда. Люди со всей России идут в Москву не за законом: он слишком отстранен, обезличен, жесток, слаб. Им нужна правда-для-себя, помощь, избавление от страданий. А где их искать, как не в Москве? И люди истаптывают пороги, тратя силы, какие еще остались, никому не доверяя, до последнего надеясь на чудо. Кто-то отчаивается, другой привыкает, а кому-то вдруг везет! — и нет на Земле человека счастливее его.