Предисловие

Предисловие

В течение последних лет вниманию советского читателя был предложен ряд работ американских авторов, с различных сторон и в различных планах освещающих одну проблему — проблему кризиса буржуазной законности, проявляющегося прежде всего в крушении конституционных гарантий прав личности. И бурный рост преступности, порождающий страх и чувство незащищенности у миллионов рядовых американцев, и пороки системы уголовной юстиции, своим неправосудным острием обращенной против цветных и бедных, и бесчеловечная рутина тюрем и различного рода «реформаториев» получили достаточно полное и яркое освещение в работах Э. Шура, Р. Кларка, Дж. Митфорд и других авторов[1].

Самуэль Чавкин, издатель ряда медицинских журналов, посвятил свою книгу одной из наиболее изощренных и антигуманных форм нарушения элементарных прав человека — насильственному изменению его психики, сознания, индивидуальности.

В условиях современной Америки все острее встает проблема социальных последствий тех или иных научных открытий. Последние два десятилетия отмечены чрезвычайно интенсивным развитием нейробиологии, в рамках которой возникли и успешно развиваются принципиально новые направления, изучающие структуру и функции центральной нервной системы человека.

Результаты этих исследований, как имеющие подлинно научное значение, так и представляющие собой скоропалительные, необоснованные или явно сфальсифицированные «сенсации», таят опасность их антигуманного использования отнюдь не в целях излечения различных психических расстройств, а в качестве средства «модификации поведения», отклоняющегося от стандартов буржуазного общества.

И здесь необходимо отметить, с одной стороны, вовлечение огромного числа научно-исследовательских лабораторий и институтов в разработку медикаментозных, хирургических и иных средств воздействия на поведение людей, а с другой — пристальное внимание к этим исследованиям и их щедрое финансирование различного рода правительственными ведомствами (включая ЦРУ и Министерство обороны)[2].

Бурное развитие химии и фармакологии в течение последнего десятилетия обогатило медицину большим количеством новых активных лекарственных средств, воздействующих на психику человека и его поведение. Успехи нейрохирургии позволили проводить тонкие и сложные операции на мозге.

Все эти достижения научно-технического прогресса и естественное стремление ученых проникнуть в тайны деятельности мозга человека выдвинули ряд важных морально-этических и правовых проблем, характер решения которых определяется социально-политическими факторами, т. е. в конечном счете классовой структурой того или иного общества.

В нашей стране, как и в других социалистических странах, существует строгая государственная система учета и контроля выпуска и применения психотропных веществ (Препараты, влияющие на высшие отделы и функции центральной нервной системы, которые могут оказывать как успокаивающее, так и возбуждающее действие.— Прим. ред.). Еще в 50-х годах приказом министра здравоохранения СССР запрещены такие травмирующие и малоэффективные психохирургические методы, какими являются лоботомия (Операция на предлобных и лобных долях головного мозга. Подробнее см. гл. 2.— Прим. ред.) и лейкотомия (Рассечение белого вещества головного мозга с целью оперативного доступа к очагам патологических процессов, расположенным в глубоких отделах мозгового вещества.— Прим. ред.). Все эти меры преследуют лишь одну цель — надежно защитить здоровье людей от недостаточно проверенных или опасных средств лечения. Само собой разумеется, если применение того или иного препарата либо хирургическое вмешательство (например, удаление опухоли) действительно необходимы для борьбы с заболеванием, то его допустимость не вызывает сомнений и никаких препятствий к этому не возникает.

В капиталистических странах, и прежде всего в США, мы сталкиваемся с принципиально иным решением этой проблемы, которое отражает более или менее замаскированное стремление правящих кругов пополнить арсенал средств классового подавления различными неправовыми формами насилия и произвола.

Объективными предпосылками возникновения и реализации такого стремления служат несколько моментов. Методологическая порочность буржуазных общественных наук порождает попытки отыскать причины некоторых социальных явлений в биологических или иных качествах самого индивида. В результате таких попыток возникла, в частности, психиатрическая теория причин преступности[3], которая объясняет совершение преступлений теми или иными психическими аномалиями. В книге С. Чавкина приводится достаточно типичная аргументация сторонников этой теории профессоров Гарвардского университета Суита, Марка и Эрвина. В одной из своих совместных работ они пишут: «То, что бедность, безработица, трущобы и низкий уровень образования лежат в основе бунтов в городах США, общеизвестно. Однако очевидность этих причин, возможно, заслонила от нас менее заметные причины, включая аномалии в функционировании головного мозга у бунтовщиков, совершающих поджоги, акты насилия и убийства. Показательно, что лишь небольшая часть из нескольких миллионов жителей трущоб принимает участие в бунтах и лишь незначительная часть из них совершает поджоги, акты насилия и убийства... Может быть, есть нечто такое, что отличает наиболее агрессивных жителей трущоб от их мирно настроенных соседей?». Это «нечто», по мнению авторов, не что иное, как психические аномалии, и, следовательно, «насилие является результатом психических заболеваний».

Некоторые видные буржуазные ученые, в том числе и известный нейрохирург Дельгадо, пытаются объяснить и более глобальные социальные явления тем, что у отдельных индивидов возникают дисфункции в деятельности мозга. «Дельгадо пытается убедить нас,— пишет С. Чавкин,— что первопричиной классовых битв, атомного соперничества и других бед, переживаемых человечеством, являются не социальные и политические противоречия внутри нации и между нациями, а нарушения в связях между миллиардами нейронов, из которых состоит мозг человека».

Научная несостоятельность объяснения социальных явлений психическими расстройствами достаточно очевидна. Не вдаваясь в более глубокий анализ подобного рода рассуждений, отметим и их явную нелогичность. Если из числа жителей гетто лишь немногие совершают правонарушения, то ведь и из общего количества лиц, страдающих теми или иными психическими расстройствами, только небольшому проценту свойственно поведение, опасное для общества. Кроме того, если связь состояния преступности с факторами социального порядка была прослежена (хотя и не объяснена) еще А. Кетле[4] в первой половине XIX века, то связь между ростом преступности и динамикой психических расстройств никогда не подвергалась анализу сторонниками психиатрических концепций в криминологии. И это неудивительно. Признавая на словах  влияние социальных факторов на преступность, авторы такого рода концепций концентрируют свое внимание на отдельном преступнике, оставляя в стороне закономерности изменения преступности как массового, социального явления.

Еще в 1914 г. Уильям Хили сформулировал кредо исследователей, стоящих на позициях идеалистического истолкования причин преступности в своем утверждении о том, что «динамичным центром всей проблемы преступности всегда будет индивидуальный правонарушитель»[5]. Именно это положение наиболее ярко отражает коренной методологический порок биологических, психиатрических и т. п. теорий причин преступности, игнорирующих ее социальную обусловленность и переносящих центр тяжести предлагаемых средств борьбы с нею на «исправление», «излечение», «обезвреживание» отдельного индивида.

Более 40 лет тому назад эта мысль была с полной откровенностью сформулирована американским криминологом Эрнестом Хутоном в его книге «Американский преступник»: «Устранение преступности может быть достигнуто только путем искоренения физически, психически или морально неприспособленных индивидов или путем их полного отделения и помещения в социально здоровую («асептическую») среду»[6].

Практической реализацией такого рода теоретических постулатов явилось, в частности, принятие законов о принудительной стерилизации «психически неполноценных» лиц. С. Чавкин подчеркивает логическую связь «социобиологии» с такого рода антигуманными мерами.

Слишком явное созвучие подобных идей расовой теории фашизма, получившей свое практическое воплощение в массовом истреблении людей, потребовало смягчения формы выражения, но отнюдь не изменило их существа. С. Чавкин недаром не раз напоминает теоретикам и практикам «модификации поведения» о поразительном сходстве «научных» основ их экспериментов с опытами над людьми, которые ставились в гитлеровских концлагерях. Однако опровергнутые учеными, заклейменные приговором Нюрнбергского трибунала, противоречащие элементарным принципам гуманности идеи, обосновывающие необходимость разрушения индивидуальности ради «избавления общества» от нежелательных видов поведения, не только не уходят в прошлое, но распространяются все шире. «В настоящее время, — пишет С. Чавкин,— все более широкое распространение получает «научная» теория, возлагающая ответственность за некоторые актуальнейшие проблемы сегодняшнего дня (такие, например, как бурный рост насилия) на отдельных индивидов, чье не поддающееся контролю поведение объясняется либо причинами генетического порядка, либо дефектами нервной системы. Эти люди, как утверждают приверженцы такой теории, либо являются жертвами плохой наследственности, либо страдают тем или иным заболеванием мозга, либо имеют лишнюю хромосому, либо подвержены воздействию всех трех факторов одновременно».

Поразительная живучесть теорий, рассматривающих «модификацию» поведения как «средство решения тех проблем, которые в основе своей носят социально-экономический характер и требуют принятия политических решений», не является случайной. В ее основе лежат причины не только методологического, но и политического характера. Указанные теории объективно способствуют процессу ломки режима буржуазной законности (а этот процесс имманентно присущ эпохе империализма) без открытого и явного нарушения конкретных норм права.

Политическая выгода такой формы ликвидации законности для правящих классов очевидна. Нельзя забывать о том, что поддержание в массах иллюзий «надклассовости» закона, демократичности существующего правопорядка и т. д. представляет собой важное звено в системе идеологических мер воздействия, применяемых буржуазной государственной машиной.

Теории же, объясняющие причины «нежелательного» поведения психическими аномалиями, служат удобной ширмой, под прикрытием которой, во-первых, можно применять насилие не в форме государственно-правовых санкций, а в качестве «медицинских мер лечения», и, во-вторых, применять его к неопределенно широкому кругу лиц, а не только к нарушителям закона.

В силу того, что характер, масштаб и форма применения уголовной репрессии непосредственным образом отражают степень демократичности общества, ее применение всегда связано с большей или меньшей степенью гласности, а следовательно, и привлечением внимания общественности. Правящие круги понимают, что применение дубинок и слезоточивого газа выглядит куда как менее «респектабельно», чем скальпель психохирурга. Поэтому, как отмечает С. Чавкин, психохирургия может быть включена в арсенал полиции.

Свобода и неприкосновенность личности могут быть нарушены не только арестом и заключением в тюрьму. Принудительная изоляция с целью «лечения» — еще более опасное орудие произвола, поскольку его использование еще более бесконтрольно, а категория лиц с «отклоняющимся» поведением столь широка, что не поддается четкому правовому определению.

Итак, первым шагом к разрушению конституционных гарантий личности выступает утверждение, согласно которому «корень зла» заключен в самом правонарушителе. Но если это так, то вполне «логичен» и второй шаг — правонарушителя можно и нужно «лечить». А за этим следует и третий шаг: если можно «вылечить» преступника, то почему такой «привилегии» лишены другие категории лиц с «нежелательным» поведением.

Ссылаясь на признание директора ЦРУ О. Тернера в применении психотропных средств и иных методов подавления сознания человека с целью промывания мозгов», С. Чавкин пишет: «Стоит ли говорить, что подобные методы воздействия на поведение людей могут найти и более широкое применение, чем только обезвреживание иностранных шпионов. Любой человек мог бы на себе испытать эти методы, если бы его поведение или образ мыслей оказались не по вкусу власть имущим».

И если в силу непопулярности расовой теории фашизма нельзя открыто объявить «больными» («неполноценными», «преступными») целые этнические или социальные группы, то такого рода ярлык можно наклеить на их наиболее неугодных представителей.

Но теоретические концепции, признающие решающую роль биологических и психических факторов в социально значимом поведении индивидов, служат «научной» базой не только незаконных репрессий, они призваны также «оправдать существующую социальную структуру, а значит, и неравенства».

Интенсивная разработка в США методов хирургического и иного вмешательства в деятельность головного мозга с целью «модификации поведения» индивида была обусловлена и некоторыми другими моментами более частного, но тем не менее весьма примечательного характера.

С. Чавкин рассказывает о том, что в первые послевоенные годы многие психиатрические больницы были переполнены бывшими фронтовиками. Традиционные методы психоанализа и транквилизаторы оказались непригодными для излечения этих эмоционально неуравновешенных, душевно сломленных войной пациентов. В госпиталях Управления по делам ветеранов не хватало медицинского персонала, да и содержание такого рода больных стоило слишком дорого. Значительно дешевле и радикальнее было применение к ним лоботомии, операции на мозге, разрушающей личность, но превращающей пациента в человекоподобное существо, которое не причиняет больших хлопот. «Таким образом,— пишет С. Чавкин,— использование лоботомии не было вызвано исключительно состраданием или желанием облегчить душевные муки истерзанных войной пациентов. Пожалуй, не меньшую роль здесь сыграла необходимость сократить расходы по содержанию многочисленного обслуживающего персонала».

Заключенных, доставляющих хлопоты администрации тюрем, также оказалось дешевле оперировать, чем «исправлять», а затем тратить деньги на службу пробации[7] . Но если такого рода операции экономически выгодны, а политически удобны, то зачем ждать нежелательного поведения, ведь его можно предсказать и предотвратить. И чем раньше, тем лучше.

С. Чавкин посвящает одну из глав своей работы «перекраиванию детской психики», т. е. психохирургическим операциям на детях. Эта глава примечательна не только содержащимся в ней фактическим материалом, вскрывающим всю бесчеловечность такого рода операций, но и показом общей моральной деградации современного американского общества. «В другое время,— пишет он,— возможно еще лет 20 назад, подобные операции вызвали бы бурю негодования. При этом десятки групп активистов, выступающих в поддержку гуманного отношения к детям и в их защиту, потребовали бы немедленного прекращения таких хирургических операций, поскольку их научная обоснованность пока еще не доказана. Но в 70-е годы, когда кривая преступности подскочила вверх, а моральные устои американского общества подорваны, нашлось немало людей, которые предпочли не вмешиваться. Они были согласны с любыми мерами (даже драконовскими), мрачно надеясь на то, что таким путем как-то удастся сдержать растущую волну преступности и актов насилия, совершаемых несовершеннолетними».

Но какими бы изощренными ни были попытки объяснить социальные явления факторами биопсихического характера, классовая природа этих явлений становится очевидной, как только мы зададимся вопросом: кто же эти дети, чью психику надо «перекраивать»? Согласно данным одного из исследований, говорится в книге, дети и подростки, попадающие в места лишения свободы (и в силу этого превращающиеся в наиболее доступные объекты манипуляций с целью «модификации поведения»), «непропорционально» представляют «низшие социально-экономические слои и этнические меньшинства». Более того, даже в тех случаях, когда дети — выходцы из этих социальных групп действительно страдают психическими расстройствами, то основная причина их заболеваний— бедность. С. Чавкин приводит данные, согласно которым «более 1 млн. американских детей страдает тем или иным психическим заболеванием по причине своей бедности. Предполагается, что та же участь может постичь миллион еще не родившихся детей, поскольку почти миллион беременных женщин имеют доход ниже официального уровня бедности и питаются хуже, чем это ежедневно требуется для поддержания их сил и выработки протеина».

Для того чтобы психохирургические и иные средства модификации поведения могли применяться в более широких масштабах, естественно, нужна их отлаженная и не требующая особых затрат технология. А для этого в свою очередь нужны дешевые «подопытные кролики». С. Чавкин приводит большой фактический материал, свидетельствующий о том, что в роли таких кроликов используются заключенные. Опыты на заключенных не только дешевы. Их легче замаскировать под «новейшие» средства «исправления», «реабилитации» и т. п. Потребность пополнить арсенал физических и психических методов подавления личности заключенного возникла в силу тех существенных изменений, которые произошли в составе «тюремного населения» США. «Заключенные стали моложе и гораздо настойчивее в своих требованиях. Многие из них политически сознательны, разгневаны и настроены по-бунтарски. Они часто проводят организационную работу среди других заключенных и создают группы борьбы за улучшение невыносимых условий жизни». Этим заключенным и уготовано в первую очередь соответствующее «лечение», а точнее, калечение их личности, чтобы сломить дух сопротивления и непокорность.

Применение пыток под прикрытием «аверсивной» (успокоительной) терапии (электрошок, препараты, вызывающие тяжкие болезненные реакции и т. п.), разумеется, «проще» осуществлять, пользуясь надежным прикрытием тюремных стен и решеток. Но проекты сторонников «контроля над разумом» простираются значительно дальше. Ведь если определенные дисфункции процессов головного мозга объявляются причиной правонарушений и других форм отклоняющегося поведения, то, установив такого рода отклонения, можно выявить «лиц, склонных к насилию». А поскольку методы выявления такого рода лиц столь же сомнительны, как и обосновывающая их теория, то клеймо «потенциального насильника» может без каких-либо ограничений использоваться в политических целях.

Анализируя рассуждения сторонников психиатрических причин социально нежелательного поведения, С. Чавкин вполне обоснованно ставит следующие вопросы: «Не является ли активист движения за гражданские права всего лишь жителем трущоб, предрасположенным к насилию, а его участие в борьбе за гражданские права результатом патологии? Не является ли покорность и безропотное принятие условий жизни в трущобах признаком нормальной психики? А может быть, эта теория предназначена для того, чтобы научно обосновать причисление политически сознательных борцов за гражданские права к грабителям и убийцам».

С. Чавкин критикует попытки возродить ломброзианские теории «врожденного преступника» путем замены анатомических признаков «хромосомными аномалиями», «больными клетками мозга» и тому подобными квазинаучными характеристиками «особого» типа людей, якобы потенциально склонных к насилию[8].

Антидемократический характер подобного рода теорий настолько очевиден, что они вызывают протест не только со стороны прогрессивных организаций, но и со стороны либерально настроенных ученых различных специальностей. Правда, несмотря на все эти протесты, практика применения варварских методов «изменения сознания» распространяется все шире, охватывая все большее число тюрем и психиатрических лечебниц. Естественно, возникает вопрос, каким же образом эти научно не обоснованные и фактически принудительные эксперименты над людьми оправдываются юридически, какова правовая база их осуществления?

В главе, которая называется «Эрозия юридических гарантий», С. Чавкин, с одной стороны, детально раскрывает противоречие экспериментов по «модификации поведения» основным положениям Билля о правах, а с другой — показывает те обходные маневры и казуистические приемы, при помощи которых американская Фемида закрывает глаза на это противоречие[9].

В связи с проблемой конституционных гарантий прав личности в США необходимо подчеркнуть следующие моменты.

Во-первых, одним из основополагающих принципов англо-американской правовой системы является инициатива потерпевшего от незаконных действий в возбуждении судебного преследования. Таким образом, чем больше возможностей у человека получить квалифицированную юридическую помощь, чем сам он лучше знаком с законами и процедурными правилами, тем больше у него шансов противостоять творимому беззаконию. И наоборот, кто менее грамотен, не имеет денег, чтобы оплатить услуги опытного адвоката, тому сложнее, а зачастую и вовсе невозможно воспользоваться провозглашенными законом правами. Не удивительно поэтому, что объектом всех наиболее вопиющих злоупотреблений властей становятся лица, «исключенные» из обычной жизни: заключенные, лица, подвергнутые принудительному психиатрическому лечению, и дети. Именно они становятся объектами психохирургических операций.

Во-вторых, в тех случаях, когда обращение в суд все-таки имеет место (как правило, по инициативе третьих лиц и организаций), то в действие вступает другая особенность американского права: его казуистичность и противоречивость. Если один суд принимает решение, объявляющее «юридически ничтожным» согласие лица, лишенного свободы, на производство психохирургической операции или иных опасных для здоровья экспериментов, то другой — признает такие операции «вполне законными», т. к. они производятся «для блага» пациента. Высший же судебный орган США — Верховный суд — хранит молчание. С. Чавкин подчеркивает, что Верховный суд США очень редко осуждает какой-либо вид физического наказания, хотя это и противоречит VIII поправке к Конституции. «Неопределенное» правовое положение психохирургии и всего, что с ней связано, влечет лишь создание бесчисленных правительственных комиссий, выводы которых явно свидетельствуют о прямой поддержке властями опытов по «модификации поведения». В эти комиссии входят не только чиновники, но и профессора колледжей, руководители исследовательских лабораторий и другие представители научных кругов. Однако это не меняет общей направленности такого рода комиссий. Объясняя этот факт, С. Чавкин приводит следующее высказывание социолога А. Суона: «Я нисколько не сомневаюсь, что большая часть научных исследований в США имеет политическую подоплеку. Их цель — подавить здоровое и законное инакомыслие в обществе, которое [общество.— И. M.] не раз прибегало к насилию для решения своих проблем и осуждает насилие лишь тогда, когда к нему прибегают другие».

«Нейтралитет» судебных органов и щедрые ассигнования федеральных государственных ведомств на разработку различных средств «контроля над сознанием», разумеется, не являются случайными. Разрабатываемые средства «контроля над разумом» представляют несомненный интерес для правящих кругов. Приведем лишь один из примеров, содержащихся в книге С. Чавкина. Автор одного из проектов дистанционного контроля за поведением «неблагонадежного» лица Швицгебель допускает, что все разрабатываемые им технические средства могут быть использованы для «наблюдения за такими категориями людей, которые обычно не подлежат заключению». К их числу относятся не только условно освобожденные и предполагаемые члены преступных шаек, но и коммунисты. Формальным основанием для установления наблюдения может быть задержание за незначительное нарушение, «с тем чтобы потом освободить, но держать под наблюдением».

Такого рода политическая подоплека всех опытов по «модификации поведения» и «контролю над психикой» оказывается куда более значимым аргументом в споре об их допустимости, чем все возражения «либералов-идеалистов» против нарушения конституционных гарантий прав личности.

И напрасно один из активных противников применения психохирургии как средства изменения поведения нейрохирург Э. Бейтс уговаривает своих коллег не дать превратить себя в орудие социальных и политических институтов, составляющих основу нашего общества, покоящегося на насилии. Тщетность такого рода попыток подтверждается крупными субсидиями различных правительственных учреждений на исследования в области «модификации поведения», невмешательством судебных органов, противоречивыми заключениями комиссий, изучавших этот вопрос и т. п.

В заключительной главе книги С. Чавкина, «Сотрудничество? Нет, соучастие!», раскрыта роль и самих исследователей, среди которых далеко не все «обременены» этическими принципами ученого. В погоне за получением необходимых денежных средств они пренебрегают не только научной добросовестностью, но также и здоровьем тысяч бедняков, которые служат подопытным материалом.

С. Чавкин заканчивает свою книгу словами председателя апелляционного суда Вашингтона Дэвида Бэйзлона: «От уличной преступности нет другого лекарства, кроме коренных социальных реформ, которые обычно дорогостоящи, малоэффективны и непопулярны. Но это не должно служить основанием для упрощенческого подхода к проблеме. Не представляет труда признать социальную несправедливость неизбежной и смириться с этим. Куда труднее понять ее недопустимость и найти в себе силы бороться с нею».

Собственно, это позиция и самого автора. Чтобы отчетливее представить себе ее политический смысл, необходимо учитывать то содержание, которое и С. Чавкин, и другие буржуазные авторы, высказывающие сходные взгляды, вкладывают в понятие «коренные социальные реформы». Речь идет отнюдь не о ликвидации капиталистических общественных отношений, а лишь о различных путях разрешения наиболее критических проблем в рамках существующего экономического и политического строя. Критика существующей действительности с такого рода позиций объективно также несет определенную идеологическую нагрузку, поскольку она способствует поддержанию буржуазно-демократических иллюзий масс, значение которых в механизме политической власти неоднократно подчеркивал В. И. Ленин[10]. Но даже субъективно честные исследователи, если они придерживаются такого рода иллюзий, не в силах предложить конструктивные и действенные меры, с помощью которых можно было бы «приостановить» общий кризис буржуазного общества. Этот кризис «поражает институты власти, буржуазные политические партии, расшатывает элементарные нравственные нормы. Коррупция становится все более явной даже в высших звеньях государственной машины. Продолжается упадок духовной культуры, растет преступность»[11].

Книга С. Чавкина — еще одна иллюстрация этого кризиса.

МИХАЙЛОВСКАЯ И. Б., доктор юридических наук