Глава третья Бестиарий(43)

Глава третья

Бестиарий(43)

Мир Толкиена — это мир, где, выражаясь словами Пифагора, все дано в ощущении. В этом мире даже деревья умеют разговаривать и двигаться; в этом чудном мире птицы служат поверенными чародеям и феям; в этом мире сторожевые псы живут со своими хозяевами, как закадычные друзья. В этом мире люди могут превращаться кто в птицу, кто в медведя, подобно Эльвингу в «Сильмариллионе» или Беорну в «Хоббите». Границы между миром людей и зверей не существует, хотя звери четко поделены на две группы — пернатых и волосатых.

В конце концов, и сами хоббиты ростом со средних размеров зверьков. Ноги у них крепкие, покрытые шерсткой, к тому же они не знают громоздкой обуви. Потребности у хоббитов тоже животные, и они удовлетворяют их по мере сил и возможностей, да и нравы у них диковатые. Хоббитам больше по душе стряпать, нежели читать и писать. Мир Толкиена существовал задолго до того, как нарушился порядок вещей и произошло разделение между людьми и зверьем, людьми и растениями, и в первую очередь — деревьями. Правда, в мире взрослых, полном хитроумных интриг и сложных взаимоотношений, тонко вписанных в яркие, динамичные сюжеты, все эти очеловеченные, да еще разговорчивые звери кажутся чужеродными, лишними. Но это только на первый взгляд.

Как бы то ни было, это мир не только добрых зверей, но и злых, и тоже говорящих. Драконы Глаурунг и Смауг спорят со своими повелителями и врагами, а волколак Драуглин вторит своему господину — зловещему Саурону. Животные олицетворяют мировой порядок с обеих сторон — добра и зла. Вот почему в произведениях Толкиена охотники — большая редкость: в мире, где пернатые и волосатые существа предстают в виде ближайших наших сородичей, охота была бы сродни людоедству. К примеру, Берен вообще не признает ни охоты, ни мяса; Арагорн тоже никогда не охотился, хотя снискал себе прозвище великого Следопыта; хоббиты лишь однажды отведали крольчатины, а так всю дорогу довольствовались путлибами — хлебцами эльфов; да и сами эльфы ни разу не вкушали мясного. Живой плотью, по словам автора, силы зла вскармливают волколаков, драконов и орков.

Ко всему прочему, Толкиен создал и так называемых промежуточных существ: варгов, гоблинов и троллей — полулюдей–полузверей, ископаемых людоедов. А тот же Мелкор обратил эльфов в проклятых орков (косматых, длинноруких рыкающих тварей), расплодившихся Бог весть каким образом повсюду, в то время как племена избранных — эльфов и людей — не давали такого большого потомства.

Чтобы понять логику, по которой Толкиен составлял свой бестиарий, надо обратиться к нашей собственной исторической памяти. Главное место в своем животном мире Толкиен отвел птицам. Так, Эльвинг превращается в чайку, подобно тому, как обращаются в птиц феи из «Легенд о Граале». В «Сильмариллионе» и «Властелине Колец» не последняя роль отведена Торондору и Ветробою — властителям поднебесных высей, неизменно стоящим на стороне добра. Толкиен основательно прорабатывает величественный символ Повелителя орлов, сделав из этих птиц осведомителей и одновременно непревзойденных ездовых животных. Торондор со своей крылатой братией спасает Берена с Лучиэнью, а Ветробой выручает Гэндальфа с хоббитами.

Любовь к пернатым Толкиен выражает при каждом удобном случае: к примеру, когда Горлум (больше похожий на зверька, чем на хоббита, хотя по происхождению он, судя по всему, из тех же невысокликов) облизывается в предвкушении полакомиться птицей, Сэм глядит на него с нескрываемым отвращением. Птица у Толкиена — существо возвышенное, воздушное; птица — посредник между небом и землей. Впрочем, есть у него и пернатые, являющие собой полную противоположность благородным представителям пернатого царства: это назгулы, мерзкие Стервятники, рыщущие за Хранителями Кольца по пятам, денно и нощно.

Что до хищных птиц, в средние века один высокородный вельможа повелел изобразить на фамильном гербе самого себя с соколом на руке. Оно и понятно: ведь сокол издревле символизирует поднебесную власть, небесное начало. Древнеегипетскому богу Гору глазами служили солнце и луна. Египтолог Ги де Терварен писал:

«Когда египтянам было угодно изобразить какое–нибудь божество или выразить величие, падение, превосходство, титул или победу, они неизменно рисовали сокола».

А итальянский культуролог Фулканелли говорил, что, по древним повериям, орлы «олицетворяли силу и легкость ветра…»

В ведической традиции(44) Гаруда(45) враждует с нагами(46), то есть буквально орел противоборствует змеям, дух — материи и низменным человеческим помыслам. Орел и змея фигурируют и у Ницше в «Заратустре». Вместе с тем птичье пение по–латыни называется «carmen», что, помимо того, означает заклинание или пророчество. Стало быть, птичий язык — священный: через птиц передается Глас небес. Наконец, птичье пение олицетворяет гармонию возвышенного состояния, какой способен достигнуть далеко не всякий посвященный. Вспомним хотя бы, насколько важно «дыхание» в йоге. О том же говорит и Вольфрам фон Эшенбах(47), повествуя о своем герое Парцифале:

«Узрела как–то королева–мать,

Что сын ее не сводит глаз с дерев,

И, затаив дыханье, внемлет птичьим трелям,

А птахи знай себе щебечут без умолку,

Переполняя трепетом отроческую грудь».

Избранник небес Парцифаль — как и Персиваль(48) — с малых лет прислушивается к языку птиц, божественной «carmen galli»(49), языку возвышенного душевного состояния — то есть пению ангелов. Вольфрам упоминает дважды и павлина, чье ослепительное оперение сродни роскошеству королевского платья. К тому же павлин олицетворяет облик мира, и не случайно образ павлина стал расхожим в так называемой барочной литературе — например, в «Критиконе» Бальтасара Грасиана(50). Здесь же небезынтересно вспомнить, что павлин служил ездовым животным, «ваханой», Сканде(51). Таким образом, эта птица неизменно ассоциируется с ратными делами, и потому странствующий рыцарь, поэт–певец Вольфрам прибегает к его образу довольно часто.

В связи с магической символикой птиц можно вспомнить и другие слова упомянутого нами Фулканелли:

«С философской точки зрения, наш Меркурий — птица Гермеса, которую еще называют Гусем, или Лебедем, а иной раз и Фазаном» («Соборные тайны»).

Кроме того, Толкиен обращается и к исконному паническому ужасу перед волками. И как тут не вспомнить зловещий образ волка Фенрира из скандинавских мифов, когда автор «Сильмариллиона» описывает Кархарота: благодаря своей сокрушительной мощи, удвоенной силой Сильмарилла, гложущей его изнутри, тот убивает гончего пса Хуана Валинорского, верного спутника Берена, хотя пес и бессмертен. Волк предстает в виде зверя–разрушителя, наделенного злыми чарами, которые, впрочем, в один прекрасный день окажутся бессильными. Вместе с тем Толкиен напоминает, что волк из скандинавских мифов существует с начала времен, хотя сам, в конце концов, несет гибель миру.

Интересующие нас повествования пронизаны страхом и перед пресмыкающимися. В «Хоббите» и «Сильмариллионе» ужас наводят драконы. Они тоже наделены злыми чарами и неусыпно сторожат сокровища, а кроме того — мстят добрым героям (как Глаурунг Торину) или издеваются над хрупкими хоббитами (как в «Хоббите»), когда один из них пробирается в драконье логово и похищает золотую чащу с сокровищами. Помимо всего прочего, драконы отличаются словоохотливостью, но к этому мы еще вернемся. А пока запомним, что один из подручных Сарумана, которому велено сломить дух неустрашимого Теодена, зовется Змеиным Жалом, или Гнилоустом: в самом деле, он большой мастак сеять раздоры и смятение в душах. Но Гнилоуст погубит и Сарумана, а перед тем — Лотто, дурачка из хоббитанской деревушки, сыгравшего, однако, не последнюю роль в трагической судьбе всей Хоббитании.

В злобных тварях, созданных автором «Хоббита», ненасытная, всепожирающая сущность проявляется неизменно. Сэм, к примеру, никак не может избавиться от страха, что прожорливый Горлум когда–нибудь его проглотит.

Более того, Толкиен описывает — правда, вскользь — Барлога, ужаснейшую подземную тварь, будто явившуюся из лавкрафтовских кошмаров. С ним схлестнется в священном поединке Гэндальф, перед тем как кануть в Морийскую бездну.

К великому счастью, у Толкиена немало и добрых зверей, как, например, упомянутый Хуан — могущественный полузверь–полубог, бывший спутник Ороме на охоте, сопровождавший и Берена с Лучиэнью, когда они отправились на поиски Сильмарилла. У Хуана трижды испрашивают совета, и трижды же, подобно провидцу, предрекает он участь своим спутникам. Хуан готов на любые жертвы ради главной своей цели — изничтожить проклятые исчадья в их смрадных логовах. Верный Хуан сопровождает Берена до самых врат смерти.

Под стать этому верному псу, всеобщему любимцу (впрочем, Толкиен называет его даже не «псом», а Гончим, подчеркивая лишний раз, что Хуан не обыкновенный пес, как и Берен — не обыкновенный смертный) и кони, благороднейшие спутники человека, и пони, столь же благородные спутники хоббитов. Сэм всем сердцем прикипел к пони, которого выкупил у мерзавца Била Осинника, истязавшего лошадку почем зря, назвал его Биллом, и тот стал ему верным другом. Билл последует за своим избавителем до самых Врат Мории, но пройти через них не сможет. Тогда Гэндальф, проникшись сочувствием к лошадке, нашепчет ей на ухо заветные слова, чтобы та могла найти обратную дорогу к трактиру «Гарцующий пони».

В том же «Властелине Колец» речь идет и о лошадях. Среди них особенно выделяется несравненный Светозар, «драгоценнейший из королевских жеребцов», принадлежащий старому отважному конунгу Теодену. Светозар — неутомимый боевой конь, способный проскакать без устали любое расстояние; на таком скакуне Гэндальф успевает оповестить всех героев, дабы те своевременно подготовились к великим свершениям. С другой стороны, верный конь может принести беду. Так, Белогрив, еще один скакун из конюшен Теодена, сраженный в бою, рухнул и придавил насмерть своего седока — великого конунга, будто бы в знак того, что негоже было Теодену разлучаться со Светозаром.

Впрочем, куда более зловещи другие кони — те, что несут на себе Черных Всадников, — взращенные на Мордорских пастбищах. Кони эти предстают в прямом смысле носителями злых сил, способных подчинить своим пагубным чарам кого угодно: например, превратить эльфов в орков, а благородных скакунов — в верховых лошадей Черных Всадников, охотников за Кольцом.

Ниже мы подробно рассмотрим и других зверей, описанных Толкиеном: олифантов, так полюбившихся Сэму, и воронов с воронами, и лиса, появившегося при забавных обстоятельствах во «Властелине Колец». Но всему свое время.

А пока давайте вспомним самых «милых» созданий Толкиена — Горлума, Шелоб и Унголиант. Толкиен сознательно отвергает символическое значение паука, ткущего паутину судеб. Он делает из него ненасытное чудовище, готовое проглотить кого угодно, — чем не олицетворение всепожирающего начала нынешних времен, оскверненных понятием материализма?

«Паук будет терзать несчастный мир, — писал Толкиен, — до тех пор, покуда не сожрет на своем смрадном пути все и вся».

Другое существо, также терзаемое неуемным голодом и буйными страстями, — Горлум, одно из самых удивительных созданий Толкиена, пережившее самое время. Горлум — падший хоббит, некогда живший на болотах у реки, а потом превратившийся в мерзкую скользкую тварь с белесыми глазами и загребущими лапищами. Он — один из старожилов Средиземья, но над ним, как и над самим Властелином Колец, тяготеет проклятие Кольца Всевластья. Оно–то, вековое проклятие, и подведет Горлума к краю бездны, куда он и рухнет безвозвратно. Горлум ослеплен блеском золота больше, чем легендарный дракон Фафнир и бог Один; он бессмертен, или почти, и неутомим (он без устали следует за хоббитами), но жизнь его от этого не становится лучше. Горлум жалок в своей услужливости: ведь за долгие века полного одиночества, с тех пор как его изгнали сородичи, у него не было друзей, да и вообще ему редко с кем случалось перемолвиться словом. И тут как гром среди ясного неба — встреча с Фродо и Сэмом; первый вроде бы покровительствует ему, а второй втайне боится его и совершенно открыто презирает.

Горлум мог бы, впрочем, полностью отрешиться от тяготеющего над ним бремени рока, если бы, вопреки злой судьбе, не покусился на жизнь ближнего, — однако ж он оказался худшим из злодеев в Средиземье, потому что не стал ни самым хорошим, ни самым плохим, ни ангелом, ни тварью.

Это своеобразное предисловие позволит нам в полной мере оценить строки писателя–ситуациониста(52) Рауля Ванейгема, писавшего так:

«Презрение, с каким человек относится к животным или деревьям, которые он губит без всякого зазрения совести, пользуясь своей безграничной властью над ними и выгодой для себя, сродни его презрению к другим людям, и в этом кроется слепая жестокость, порожденная неодолимым стремлением подчинить своей воле все сущее».

В самом деле, в то время, покуда на «фабриках смерти» — скотобойнях миллионами забивают быков, коров и свиней, не худо бы вспомнить о других временах, более милосердных, когда зверье и люди жили в мире и земля являла собой не сплошное минное поле, а цветущий сад, как в воображении Екклесиаста. Ванейгем будто вторит библейскому проповеднику: земля — наш сад. Возделывать ее себе на радость, сообразно с неизменной чередой времен года, которые сродни порам жизни, — вот достойнейшее из всех дел, поскольку именно оно служит нам залогом бессмертия.

А теперь давайте проследим по тексту, начиная с Горлума, как складываются взаимоотношения людей, эльфов и хоббитов со зверями и полузверями, о которых мы упоминали вскользь. Вот как Гэндальф объясняет Фродо, почему Горлум пал так низко: он «вцепился Деагорлу в горло и задушил его. Кольцо было такое чудное и яркое. Он взял кольцо и надел его на палец».

Однако расплата за содеянное зло не заставила себя долго ждать: соплеменники прогнали Горлума, «он поднялся в горы, нашел пещеру… и червем заполз в каменную глубь, надолго исчезнув с лица земли».

Потрясенный Фродо восклицает:

«Ни за что не поверю, что Горлум сродни хоббитам. Быть этого не может!»

Гэндальф же уверяет, что это чистая правда, и в подтверждение своих слов напоминает про знаменитые загадки, которые загадывали друг другу Бильбо с Горлумом, — те самые, что, в конце концов, принесли Бильбо могущество, а с другой стороны, повлияли на судьбу всей Хоббитании.

Потом, когда трое хоббитов двинулись в путь–дорогу, им повстречался уже упоминавшийся лис:

«Лис, который случайно пробегал мимо, замер и принюхался. — Хоббиты! — сказал он сам себе. — Вот тебе на! Дела кругом, слышно, чудные, но чтоб хоббит спал в лесу под деревом — да не один, а целых три! Не–ет, тут что–то кроется».

Лис, издревле считавшийся зверем хитроумным, живо смекает, куда держат путь хоббиты, и зачем. Но о дальнейшей его судьбе, как говорится в тех же сказаниях о Граале, история умалчивает.

В дальнейшем хоббитам встречаются твари куда более страшные, и среди них — вороные кони, несущие на себе призраков, служителей Кольца. И тут нельзя не сказать про мордорский зверинец: вот когда «собаки скулят, гуси в ужасе гогочут…», «потому что кони их [Черных Всадников] выращены в Мордоре, чтобы служить вассалам Черного Властелина. Не все его подданные — бесплотные призраки. Ему подвластны и другие существа: орки и тролли, варги и волколаки, даже многие люди — короли и воины — выполняют его лиходейскую волю».

Люди и звери и здесь заодно, вот только союз их приносит одни лишь беды.

Иное дело Светозар: он состоит в другом союзе. Гэндальф, которому только и удалось его приручить и оседлать, отзывается о нем с нескрываемой гордостью: когда Боромир заявляет, что «кони их [мустангримцев] пасутся на северных пастбищах… и так же свободолюбивы, как их хозяева», Гэндальф, возражая ему, ответствует, что «тот конь, которого он себе выбрал, несравним с другими. Он неутомим и быстр как ветер, ему уступают даже кони Назгулов. Ристанийцы называют его Светозаром… днем он похож на серебристую тень, а ночью его невозможно увидеть… Легок его шаг и стремителен бег; до меня на него никто не садился, но я укротил его…»

Нет равных Светозару и в минуту опасности:

«Единственный среди вольных коней, неустрашим он был перед опасностью, и незыблем, как скала…»

В другой раз, когда тучи снова сгустились, раздался «исправный петушиный крик»:

«Он был чист и пронзителен, и не подвластен никаким чарам и невзгодам лихой поры; он приветствовал утреннюю зарю, полыхнувшую в небе, над окутанной черной мглою землей».

Здесь вольная птица символизирует мир, далекий от ужасов войны, о котором Толкиен ведет главное повествование.

Но вот братья по Кольцу замечают в поднебесье несметные птичьи стаи: зловещих воронов и соколов. Прилет их знаменует начало хаоса и потрясений, вызванных по воле Черного Властелина. Другие предвестники грядущих напастей явят себя в обличье волков, правда, не совсем обычных: сраженные стрелами Леголаса и мечами Арагорна и Боромира, они вдруг становятся бесплотными. Нежданное появление птиц и волколаков приносит бурю, что у Толкиена зачастую олицетворяет злые силы, властвующие в поднебесье и повелевающие грозовыми тучами.

Вхождение во Врата Мории — мгновение не менее ужасное:

«Фродо кто–то ухватил за ногу, и он, болезненно вскрикнув, упал… Одна змея… впрочем, нет, не змея, а змеистое, слизистое, зеленое щупальце с пальцами на конце уже выбралось на берег, подкралось к Фродо и, схватив его за ногу, потащило в зловонную пузыристую воду. Сэм, не раздумывая, выхватил меч, рубанул светящееся щупальце, и оно, потускнев, бессильно замерло».

Подобную же тварь, с виду — осьминога, в свое время описал Виктор Гюго в «Тружениках моря». У Толкиена, нежданно–негаданно явившаяся тварь словно предоставляет недремлющему Сэму возможность в очередной раз прийти на выручку своему хозяину.

Однако на этом злоключения братьев по Кольцу не заканчиваются:

«Внезапно… путники увидели исполинскую тень, окутанную космато клубящейся тучей, в ней угадывалась свирепая мощь, внушающая ужас всему живому. У расселины туча на миг замерла, и багровое пламя сейчас же поблекло, будто придушенное завесой дыма. А потом чудовищный союзник орков легко перемахнул раскаленную трещину, и поблекшие было языки пламени приветливо взметнулись вверх, радужно расцветив косматую тучу, сгусток тьмы в туче уплотнился и обрел очертания громадного человека с клинком пламени в правой руке и длинным огненным хлыстом в левой».

То был барлог, увлекший Гэндальфа в черную бездну Мории, к ужасу его спутников (барлог столь же непостижим, как и осьминогоподобная тварь, схватившая за ногу Фродо), — одно из самых омерзительных чудовищ в бестиарии Толкиена. Эти проклятые чудища обречены вечно скитаться в глубоких подземельях, угрожая бедным путникам. То было последнее грозное явление в первой книге «Властелина Колец». Хотя для отважных братьев по Кольцу напасти на этом не заканчиваются.

В начале 2–го тома Арагорн, Леголас и Гимли осматривают убитых орков.

«Среди мертвецов простерлись четыре крупных гоблина — смуглые, косоглазые, толстоногие, большерукие».

Гоблины служили Саруману, предавшему не только Гэндальфа, но и самого Черного Властелина. Со временем братья поймут, что птицы шпионили за ними с самого начала. Как позднее объяснил хоббитам онт Брегалад, ему тоже не раз случалось сталкиваться с птицами:

«Я люблю птиц, хоть они и болтушки, а уж ягод им хватало с избытком. Однако птицы почему–то стали грубые, злые и жадные, они терзали деревья, отклевывали грозди и разбрасывали никому не нужные ягоды. Явились орки с топорами и срубили мои рябины».

Вот уж, действительно, прямо как у Хичкока: там, где объявились птицы, непременно жди беды. К счастью, после всех мытарств Гэндальф, восставший из бездны, встречается со Светозаром: «Теперь поскачем вместе и уж более не разлучимся до конца дней!»

Таким вот чудесным образом складываются отношения у мага с животным. Они, в конце концов, становятся единым целым: резвый и умный скакун вполне под стать своему хозяину — мудрому и доброму волшебнику.

Между тем Сэм и Фродо, предоставленные самим себе, встречают коварного Горлума, который может запросто уложить их одной лапищей и даже проглотить. Но не тут–то было — чудище вмиг становится как шелковое. При этом оно кажется жалким и омерзительно угодливым, потому что мысль о заветном «сокровище» сводит его с ума, хотя говорить о себе оно будет от третьего лица, впрочем, как обычно:

«Не надо нас обижать! Не позволяй им нас обижать, прелесть! Они ведь нас не обидят, маленькие добренькие хоббитцы?»

Укрощенный Горлум, заметив, что к нему прониклись доверием и воспринимают его всерьез, начинает вести себя по–другому:

«С этой минуты… шипеть и хныкать он стал реже и обращался к спутникам, а не к себе и своей прелести… он был приветлив и жалко угодлив».

Второе важное событие в жизни Горлума (после убийства Деагорла, который был ему единственным другом) случилось чуть погодя. Вернувшись к двум спящим хоббитам, он «бережно коснулся колена Фродо — так бережно, словно погладил». При этом Толкиен замечает:

«Если бы спящие могли его видеть, в этот миг он показался бы им старым–престарым хоббитом, который заждался смерти, потерял всех друзей и близких и едва–едва помнил свежие луга и звонкие ручьи своей юности, — измученным, жалким, несчастным старцем».

Но после перепалки с Сэмом, и во сне державшим ухо востро, Горлум снова сделался похожим на паука: «Невозвратный миг прошел, словно его и не было».

Горлум заведет хоббитов прямиком в логово Шелоб, к которой мы вернемся в другой главе. Сейчас же напомним про нее лишь то, что «все живое было ее еще не съеденной пищей и тьма была ее блевотиной».

Столь ужасающая прожорливость паучихи служит очевидной метафорой хищности и жадности, обуявших наше жестокое время — время массовой резни и массового же потребления, и вместе с тем очень напоминает следующие строки Рауля Ванейгема:

«Экономике, изменившей мир до неузнаваемости, остается лишь подсчитывать колоссальные потери. Изуродованная, опустошенная природа превратилась в хранилище отбросов — удобоваримую пищу для той же самой экономики. А пожирает она все без разбору — и, в конце концов, сожрет самое себя».

И в «Сильмариллионе» тоже сказано, что Унголиант, прародительница Шелоб, точно так же сожрала сама себя. Ужас, исходящий от паучихи, навеян страхом, который внушали Толкиену человеческая хищность и жадность.

Именно эти пороки руководят Сауроном, а задолго до него был им подвластен Мелкор, возжелавший превзойти своего повелителя и владыку Илуватара.

Но уже не раз упоминавшийся союз человека с конем примиряет нас с миром зверей. Гэндальф, как мы помним, седлает Светозара, а Теоден — Белогрива:

«Белогрив летел далеко впереди. Грозно сиял лик Теодена: видно, в нем возгорелась неистовая отвага предков, и на белом своем коне он был подобен древнему небожителю, великому Ороме в битве Валар с Морготом, на ранней заре Средиземья».

В этих строках Теоден преображается в берсерка(53), неустрашимого, безудержного, упивающегося своей несокрушимой силой и волей. Верхом на неотразимом, стремительном скакуне Теоден с размаху рассекает до седла черного знаменосца. Но тут

«Белогрив в ужасе вздыбился, высоко вскинув копыта, протяжно заржал и рухнул на бок, сраженный черным дротиком. Рухнул — и придавил конунга».

И вдруг появляется еще одно страшилище:

«Тяжелой тучей сверху надвинулась тень. О диво! Это была крылатая тварь: птица не птица — чересчур велика и голая, с огромными когтистыми перепончатыми крыльями; гнилой смрад испускала она».

Тварь, похожая на доисторического птерозавра, и впрямь была «исчадьем сгинувшего мира».

«Черный владыка отыскал эту тварь, щедро выкармливал ее падалью, покуда она не стала больше самой огромной птицы».

А появляется эта тварь неспроста: она — самый впечатляющий символ смерти.

В «Сильмариллионе» зверей куда меньше. И самые примечательные из них — Хуан, о котором мы еще поговорим, Глаурунг и паучиха Унголиант. Паучиха эта несравненно больше, чем даже самая лютая зверюга: она самое зло, властвующее над миром тьмы и стремящееся поглотить дневной свет навсегда. Однако в один прекрасный день Унголиант издохла, успев, правда, перед тем погубить своим ядом два Валинорских древа. А сдохла она так:

«Совокуплялась она со всякой поганью, а потом пожирала ее… Исчадья же ее продолжали плести поганые тенета по всей долине и после нее. Сказывали, будто там же она и закончила дни свои в незапамятные времена, когда, обуреваемая лютым голодом, сожрала самое себя».

Впрочем, другие звери у Толкиена рождаются, что называется, в добрый час, хотя смерть и их не обходит стороной… Так, Хуан «родом был не из Средиземья, а из Блаженного Края, и когда–то в Валиноре Ороме отдал его Келегорму, и тот стал ему добрым другом».

И все же гончий пес Хуан, на редкость сильный и смелый, проклят: оказавшись рядом с Келегормом, одним из семерых сынов Феанора, «он был отягощен проклятьем, павшим на нолдор: как говорилось в писаниях, он должен был встретить смерть, но не раньше, чем ему будет суждено схлестнуться с громадным волком — самым огромным на земле».

Но Хуан — пес не простой: проникшись любовью к Лучиэни, «он внемлет каждому ее слову. Хотя говорить словами ему случалось лишь трижды за всю свою жизнь, он, однако же, отлично понимал всех, кто умел разговаривать».

Той же Лучиэни он станет опорой, куда более верной, нежели неловкий Берен: «он смирил гордыню и позволил оседлать себя, как конь, как иной раз орки седлают волколаков…»

Хуан в пух и прах кромсает Сауроновых волколаков, прежде чем наконец добирается до самого Саурона. И вот, совершив много подвигов, он предрекает участь Берена и Лучиэни:

«Отныне будешь ты не в силах вызволить Лучиэнь из тени смерти, ибо так угодно судьбе. Ты же властен изменить свою долю… но ежели отступишься, не спасти тебе Лучиэнь — она умрет в одиночестве, или же придется ей тебе в пример бросить вызов судьбе — без всякой надежды, без малейшей уверенности».

Самому же Хуану суждено погибнуть в поединке с волком Кархаротом, ставшим благодаря проглоченному Сильмариллу почти неуязвимым:

«Яд морготский проник в плоть Хуана — рана его оказалась смертельной. Едва доковылял он до Берена, лег подле него и заговорил в третий раз в своей жизни, но лишь затем, чтобы попрощаться. Берен не проронил ни слова — только положил руку на голову Гончему, на том они и простились».

Вот так — строго и скупо — описывает Толкиен одну из самых трагических смертей в «Сильмариллионе».

Надо сказать, что во время скитаний Берена звери всегда выручают его, потому что знают от Лучиэни, понимавшей язык птиц, что он им не враг:

«О мытарствах Берена прознали все звери и птицы, да и Хуан предупредил их держать уши навостро и в случае нужды спешить ему на выручку. И вот Быстрокрыл с братьями–орлами воспарил над Морготским царством, дабы нести дозор из поднебесья…»

Другое страшилище в «Сильмариллионе» — хищный, коварный и словоохотливый Глаурунг, главный враг проклятого воителя Турина: он преследует его без устали, насмехается над ним и строит ему козни. После одной схватки «он вдруг резко обернулся и изрыгнул пламя, обдав им все вокруг… А после сгреб в кучу трофеи и сокровища Фелагунда, забрался с ними в самую глубокую пещеру и затаился на время».

Таким образом, Толкиен делает из дракона, с позволения сказать, классического хранителя сокровищ. Расчетливый и хитрый Глаурунг измывается над Турином, становясь по воле Моргота сущим его проклятием. Их противоборство носит не только психологический и физический характер, но и эсхатологический, то есть определяющий судьбы мира. Дальше мы узнаем, что «Глаурунг прознал, что черный меч находится в Бретиле, и стал замышлять новые злодеяния».

В конце концов, Турин его поверг, обозвав напоследок Морготским червем. Но перед тем как испустить дух, громадный червь успевает поведать Ниенор, что она доводится Турину не только женой, но и сестрой, подвигая таким образом Турина к тому, чтобы наложить на себя руки. И тут угадывается определенное сходство с другой историей кровосмесительной связи — Эдипа. В конце «Сильмариллиона», во время войны Великого Гнева, Эарендил пронзает Анкалагона Черного, громаднейшего из драконов Моргота, и тот низвергается так, что обрушивается гора Тангородрим. И смерть его приближает гибель Моргота.

Особого внимания в этой главе заслуживает повесть «Хоббит». Написана она для детей, и в ней воссоздана поистине волшебная атмосфера, достойная самых лучших сказок, хотя «ужасному» находится место и здесь, иначе Толкиен не был бы Толкиеном. Так, в этой повести он посвящает несколько страниц самым ненавистным ему страшилищам — паукам, с которыми Бильбо выдерживает долгую и упорную схватку:

«Бильбо скакал по поляне и размахивал Жалом [эльфийским мечом], а сотни злющих пауков пялили на него глаза со всех сторон… И тут вдруг пауки отстали и разочарованно поплелись назад, в свою мрачную колонию».

Там же, в «Хоббите», Толкиен описывает, правда, не так подробно, троллей, готовых слопать гномов, спутников Бильбо. Тролли — так называемые промежуточные созданья, нечто среднее между каменными истуканами и человекообразными существами; к тому же, они людоеды, а по натуре — сущие звери.

Но куда более страшны волки, сбежавшиеся на поляну, где остановились путники во главе с Гэндальфом, и вынудившие их забраться на деревья в поисках спасения. На самом же деле «это были дикие варги (так называли злобных волков, живших на окраине Диких земель)», и придумал их Толкиен затем, чтобы попугать не только своих героев, но и юных читателей: варги говорят на ужасном наречии и служат подручными у орков, которые разъезжают на них верхом.

В трудную минуту на выручку гномам и Бильбо прилетают орлы. Но, как ни странно, здесь Толкиен не очень–то лестно отзывается об орлах вообще:

«Орлы — не из добрых птиц. Некоторые из них трусливы и жестоки. Но орлы из древнего племени с Северных гор были крупными птицами, гордыми, могучими и благородными».

Как нередко бывает у Толкиена, северная, то есть нордическая, кровь служит залогом величайшей добродетели, и не только у орлов. Посему именно северные орлы выручают незадачливых путешественников из переделки и сокрушают орков, которым не достать до их гнездовий, — слишком высоко. Как говорится, долг платежом красен, тем более что дальше мы узнаем, что «Гэндальф, который часто бродил в горах, однажды оказал орлам услугу и залечил рану их повелителя».

Но самое необыкновенное существо в «Хоббите» — Беорн.

«Он — оборотень, он меняет свою шкуру, становится то огромным черным медведем, то громадным черноволосым человеком с большими руками и пышной бородой».

Есть у этого оборотня и другие милые привычки:

«Он держит коров и лошадей, таких же замечательных, как сам. Они на него работают и с ним разговаривают. Он их не режет и не ест, и на других зверей не охотится».

Как и Берен, Беорн — вегетарианец. Этот удивительный суровый герой принадлежит к числу, пожалуй, самых фантастических персонажей Толкиена. Однако не он один очеловечен в повести:

«Собаки умели по желанию вставать на задние лапы и носить предметы в передних… Одна из них [овечек] несла белую скатерть… у других на широких спинах стояли подносы с мисками, тарелками, ножами и деревянными ложками… Пони вкатили в холл круглые, как барабаны, чурбаки…»

При всем том никто в этом своеобразном «Диснейленде» не похож на нас — людей.

Однако путешественникам пора в дорогу, и вскоре они встречают стремительного оленя и пробуют подстрелить его из лука. Но олень, вернее олени, появляются не случайно — и дальше мы читаем:

«Если бы они [гномы с Бильбо] больше знали об этих местах и поразмыслили над тем, что могла означать охота и появление белых оленей, они бы сообразили, что уже подходят к восточному краю леса…»

А так лесная тропа казалась им бесконечной.

Что же касается встречи Бильбо с драконом, тут, сказать по правде, нет ничего особенно примечательного. И тем не менее:

«Огромный красновато–золотистый дракон крепко спал… Под брюхом, лапами и свернутым толстым хвостом на полу лежали груды драгоценностей, обработанное золото, золото в слитках, камни, серебро, на все это падали багровые отсветы, как кровавые пятна… Бильбо… всерьез не представлял себе всего их великолепия, очарования, сверкания и притяжения».

Про сокровища помимо того сказано, что дракон знает их все наперечет, до последней золотой крупицы. Ну а зовут дракона Смауг (от старинного немецкого глагола «скользить»), к тому же в болтливости он ничуть не уступает Глаурунгу. Ему в радость потолковать с Бильбо «по душам» и узнать хоббита поближе:

«Ну же, вот! Я тебя чую и слышу, как ты дышишь. Иди сюда, выбирай, здесь всего много!»

Толкиен даже выставляет Смауга в выгодном свете, и кому–то даже жаль его, когда он погибает. Однако Бильбо «был в ужасной опасности поддаться драконовым чарам… Смауг как личность подавлял его…»

В результате их беседа едва не кончилась плохо для Бильбо, но ему удалось совладать с собой и унести ноги. Со Смаугом покончит Бард, отважный человек из близлежащего городка, и к тому же (не случайно) на редкость благородный.

Гномам и Бильбо еще придется столкнуться с варгами и орками в кровавой битве. А последние среди животных, удостоенные серьезного внимания у Толкиена, — птицы. Сперва на сцене появляется старый дрозд, и это, разумеется, символично, что тут же объясняется так:

«Он очень стар, наверное, последний из тех, которые летали во времена моего [предводителя гномов Торина] отца и деда; они были доброжелательными и совсем ручными, волшебной породы. Может быть, и этот живет лет двести или больше. Жители Дейла научились понимать их язык и посылали их с поручениями в Озерный город и дальше».

Затем прилетают вороны, которые, как указывает автор, весьма различаются меж собой:

«То были вороны! Притом какие–то подозрительные и нахальные… Вороны не такие. Гномы Трора с ними крепко дружили; вороны часто приносили нам тайные вести и получали в награду блестящие украшения для гнезд».

Таким образом, птицы у Толкиена тоже своего рода посвященные — и понять язык их и тайны может далеко не всякий.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.