„РОССИЯ - ЛЮБОВЬ МОЯ"

„РОССИЯ - ЛЮБОВЬ МОЯ"

Интервью В. Максимова газете „Котидъен де Пари"

- Сейчас на Западе в среде интеллектуалов широко обсуждается „нравственная хартия" для интеллигентов. Какие принципы на ваш взгляд необходимо было бы внести в эту хартию?

Прежде всего - принцип универсальности по отношению к правам человека вне зависимости от убеждений его и партийной принадлежности.

-  Одна из больших тем современности - борьба против „Интернационала палачей". Означает ли это поворот в борьбе диссидентов, поскольку эта борьба ведется и против западных тоталитарных систем? Например, Аргентина или Бразилия, но также и ФРГ?

Нисколько. Те, кто внимательно следит за развитием демократического движения в нашей стране, помнят, что с самого начала его возникновения оно не замыкалось в кругу своих собственных проблем. Погибший в лагере Юрий Галансков выступал в защиту доминиканских революционеров; группа видных советских правозаступников провела демонстрацию протеста против оккупации Чехословакии в августе 1968 года, за что поплатились тюрьмам и психушками; Андрей Сахаров неоднократно осуждал репрессии в Чили, Индонезии, Иране и Ираке. Многие из нас, в том числе и я, уже находясь за рубежом, постоянно принимают участие в акциях по защите прав человека во всех концах света. С сожалению, проявляемая нами солидарность зачастую остается без взаимности со стороны тех, кого мы стараемся поддерживать. И в первую очередь это относится к представителям стран Латинской Америки. Поэтому я могу только приветствовать форум, темой которого будет борьба против „интернациональных палачей". Позволю себе лишь маленькую, но, на мой взгляд, существенную оговорку. Мне кажется, необходимо разграничить „нарушения прав человека" и „преступления против прав человека". Я готов согласиться, что, к примеру, „проверка на лояльность" практикуемая в ФРГ, может быть при известных условиях квалифицирована как ограничение гражданских свобод, но, согласитесь, что административная проверка убеждений и 5-10-летние каторжные сроки за убеждения - это вещи несовместимые и ставить между ними знак равенства значит подменять существо проблемы политической демагогией.

Диссидентами принят принцип бойкота всех культурных и научных мероприятий советской власти. Однако двое инакомыслящих - Гладилин и Некрасов, член редакции „Континента" - нюансировали свою поддержку такому бойкоту, что было высказано ими в статье о Вознесенском, опубликованной в „Монд". Что вы думаете об их аргументах?

-  По-моему, разница во мнениях и мирное сосуществование мнений и составляет сущность демократии. Гладилин и Некрасов высказали свою личную точку зрения, ни в коей мере не отражающую позицию „Континента". У нас редакция, а не казарма, каждый волен свободно высказаться, но кредо журнала при этом остается неизменным: полный бойкот. Что касается их аргументов, то я уже написал об этом в „Либерасьон": чем выше талант гостя, тем строже с него спрос.

Были ли вы согласны с акцией бойкота, проведенной в Бобуре во время выступления Вознесенского?

-  Хотел бы еще раз повторить, что ни в коем случае не ставлю под сомнение талант и личную порядочность Андрея Вознесенского, но большой художник в силу своего положения должен нести ответственность за свою страну. Разве Томас Манн или Бертольд Брехт, останься они в гитлеровской Германии и свободно выезжая за рубеж, были бы свободны от ответственности за преступления режима только потому, что они выдающиеся писатели? Скорее, наоборот.

После Белградской конференции надежды, возникшие в связи с Хельсинкскими соглашениями и обещаниями Картера в области прав человека, поблекли в связи с желанием великих держав вести переговоры в области безопасности и поддерживать коммерческие связи. Значит ли это, что „стратегия прав человека" изменится?

Сама политика прав человека, объявленная президентом Картером есть результат успеха нашей борьбы. Это, так сказать признание „де факто" восточноевропейского демократического движения как самостоятельной политической силы. Такая политика может весьма и весьма способствовать процессу правового возрождения, но изменить его ход не в состоянии, ибо этот процесс необратим. Политика президента Картера в этой области, будь она последовательной, могла бы, прежде всего, помочь самому Западу, а не нам. Дестабилизация системы, которой так боятся ваши политики и финансисты, уже происходит, никакими материальными стимулаторами ее не остановить, и поэтому, единственным действительно прагматическим шагом со стороны Запада было бы всемерно поддержать сейчас все демократические силы в тоталитарном мире, которые в случае критической ситуации смогли бы овладеть положением в своих странах и направить события в законное русло. Другой альтернативы нет, сколько бы западные политики ни убаюкивали себя сомнительной анестезией детанта.

Кстати о торговле. Нас часто упрекают в том, что мы, де, призывая к бойкоту, готовы ради своих эгоистических интересов рисковать благосостоянием собственного народа. Самое отвратительное в этой лжи, что господа бизнесмены под свои сугубо меркантильные расчеты подводят гуманитарный базис. Хочу воспользоваться случаем, чтобы спросить у этих непрошенных альтруистов: а что - наручники с клеймом „Сделано в США", в которых вывозили на Запад Владимира Буковского - тоже повышают благосостояние нашего народа? То же самое относится и к подслушивающей аппаратуре, поставляемой Советскому Союзу западными фирмами, с помощью которой устанавливают миграцию Самиздата и распределение денег из Солженицынского фонда, и ко множеству других поставок, помогающих советскому режиму осуществлять свою деспотическую власть над народом.

Говорят, что диссиденты разделены между собой внутренними конфликтами… Правда ли это?

-  Уверяю вас, что положение в среде русских интеллектуалов за рубежом нисколько не отличается от положения среди интеллектуалов французских. Сколько людей - столько позиций, иногда даже две в одном человеке, но в принципиальных вопросах мы, как правило, выступаем вместе. Взгляните хотя бы на фамилии под обращением в защиту А. Гинзбурга: люди, которые еще на днях полемизировали о проблеме бойкота, единодушно подписали этот принципиальный документ.

Несмотря на разочарования, возникшие после того, как государства отказали вам в своей поддержке, и при нарастающих репрессиях в СССР имеете ли вы основания надеяться, что сможете что-то сделать в ближайшее время?

-  Мы, собственно, никогда и не рассчитывали на помощь каких-либо западных государств. Я, к примеру, убежден, что в любом самом жестоком ковбойском фильме морали больше, чем во всей политике Запада по отношению к порабощенным народам. Я и мои друзья рассчитываем, прежде всего, на отдельных людей, на их солидарность, понимание, здравый смысл. И таких людей мы с каждым днем встречаем все больше. В конечном счете, мы единственное в мире Сопротивление, которое не нуждается ни в оружии, ни в деньгах, а только в нравственной или общественной поддержке. Остальное мы сделаем сами.

Вы были писателем, признанным советским режимом. Как вам удалось „спастись" учитывая то, что вы были видным членом Союза писателей?

-  „Видным" членом Союза писателей я никогда не был, а „спасся" только за счет того нравственного заряда, какой вложила в меня святая русская литература, изначально ставящая себе целью „милость к падшим призывать" и снисходить к „униженным и оскорбленным", помноженного на личный опыт. Эту же эволюцию пережили и люди, куда более видные в нашем обществе, чем я: создатель водородной бомбы Андрей Сахаров; фронтовой офицер, лауреат сталинской премии, популярнеший советский романист Виктор Некрасов; генерал, ученый, коммунист, кавалер множества правительственных наград Петр Григоренко, даже дочь Сталина - Светлана Аллилуева, наконец! В тоталитарном мире наступила эпоха духовного пробуждения и каждый день, каждый час, каждый миг новый Савл превращается в Павла!

Вы верующий человек и, если не ошибаюсь близкий к некой мистике. Каков был ваш путь в этом плане и что означает для вас религия и духовность?

-  Трудно или почти невозможно в двух словах объяснить этот глубоко подсознательный процесс. Я попытался рассказать о своем религиозном опыте в романе „Прощание из ниоткуда". Но самый фактор духовного возрождения в современной России стал сейчас в нашем обществе определяющим.

Галич говорил, что писателю очень трудно жить в изгнании, вне родной языковой стихии. „Улицы, кафе, метро, - писал он, - полны молчания. Мы живем в молчаливом мире". Данте говорил: „Какой трудный путь - подниматься и спускаться по чужим лестницам". Драма ли для вас, что вы находитесь вне родной стихии?

- Но тот же Александр Галич любил повторять слова русской эмигрантской поэтессы: „Мы не в изгнании, мы - в послании". Эмиграция, на мой взгляд, не социальное, а психологическое состояние. Эмиграция - удел побежденных, эмигрантом можно чувствовать себя, даже живя на родине. Мы еще не победители, но уже и не побежденные, а поэтому не считаем себя эмигрантами. К тому же, в отличие от предыдущих эмиграций, между нами и метрополией постоянно пульсирует живая связь: личная, деловая, духовная. Разумеется, отсутствие языковой среды дает себя знать: глохнет язык, иссякает звуковая информация, вне речевой стихии сокращается словарный запас.

Вы пошли очень далеко в вашем автобиографическом романе „Прощание из ниоткуда". Думаете ли вы, как Руссо, что надо говорить все?

Это зависит от чувства меры. В автобиографии полная откровенность легко переходит в кокетство откровенностью, чем, на мой взгляд, несколько грешит Руссо. Не знаю, удалось ли мне удержаться на грани этой меры, но многое в „Прощании из ниоткуда" кажется мне теперь лишним.

Каковы ваши литературные или кинематографические проекты в настоящее время?

- Сейчас я закончил роман „Ковчег дня незваных", в котором еще раз, уже под новым углом зрения, хочу взглянуть на историю и судьбу России. В романе отображены все основные представители нашего общества от Сталина до мелкого крестьянина включительно. Завершил также сценарий по сюжету своей ранней повести „Баллада о Савве" для американской фирмы.

В конце „Саги о Савве" вы пишете, что „для Саввы Гуляева не было более дорогой и желанной земли. Нигде". Очень ли важна для вас русская земля ?

Если перефразировать название одного знаменитого фильма, могу сказать: Россия - любовь моя. И к этому мне нечего добавить.