МЕТРОП О ЛЬ ИЛИ МЕТР О ПОЛЬ

МЕТРОП О ЛЬ ИЛИ МЕТР О ПОЛЬ

Толки и кривотолки вокруг этого необычного сборника кружились сравнительно долго. Говорилось всякое, но у подлинного искусства есть одно упрямое свойство: оно самоочищается от околичного суесловия безо всякой помощи со стороны, силою собственного значения.

Признаться, я тоже начал свое знакомство с „Метрополем" в некотором предубеждении: уж больно необычными показались мне как причины его происхождения, так и последствия, грянувшие сразу за его появлением на Западе.

Но по мере чтения все эти суетные соображения стали медленно, но верно отступать на задний план, пока в конце концов не рассеялись вовсе, хотя самое начало и не предвещало больших открытий: расхожий Высоцкий, с расхожими же Рейном и Вознесенским, как всегда манерная Ахмадулина, скроенный по типичным эталонам „Юности" Петр Кожевников.

И вдруг, словно из привычного коридора, сразу, без перехода, неожиданный выход в большой мир, с теплокровно пульсирующим пространством живой жизни под веселым названием „Чёртова дюжина рассказов". И горьковатая подлинность этого жизненного пространства становится для читателя как бы волшебным ключом ко всему сборнику в целом. Мне бы хотелось, чтобы читатель запомнил, затвердил у себя в памяти имя писателя, создавшего этот ключ силою своего воображения: Евгений Попов! Я уверен, что он еще даст о себе знать и более мощно, и более полно.

Поэтому кажется естественным, что вступающий сразу следом за ним Высоцкий так отличается от Высоцкого вначале: мятущийся, трагический, исступленный. Вместе с ним томится и перепадает наше сердце, когда замирает в нем душа от стиснувшего его землю холода („Гололед на земле, гололед…"), вместе с ним лихорадочно ищем выхода из волчьего загона в лесу („Охота на волков"), вместе с ним задыхаемся от тоски („Лукоморья больше нет"), вместе с ним проходим, наконец, сквозь его собственный очищенный катарсис („Протопи ты мне баньку по-белому…").

Первая и последняя сколько-нибудь серьезная публикация Фридриха Горенштейна состоялась у нас в „Континенте" совсем недавно, хотя, как прозаик он известен в литературной среде уже по меньшей мере лет двадцать. Где-то в самом начале шестидесятых годов ему удалось опубликовать в той же „Юности" небольшой, но творчески весьма убедительный рассказ „Дом с башенкой". С тех пор, не имея возможности печататься, он ушел в, так сказать, коммерческое кино: соавторствовал и делал сценарии за других. (Есть у нас в стране такой вид заработка!) Прозу его всегда отличала напряженная аскетичность стиля, намеренная безаксессуарность, отсутствие орнамента или личной интонации. Горенштейн мужественно отстранялся всегда от того, что рассказывал читателю: вот, словно бы говорил он, берите, как есть, а я тут ни при чем.

Но в „Ступенях" „Метрополя" писатель вдруг как бы взрывается изнутри и мы слышим взволнованный голос подлинного художника, подверженного всем противоречиям современного мира и обнаженно реагирующего на них. На наших глазах большой ваятель превращается в Пигмалиона, потрясенного своим ожившим созданием.

Не знаю, говорит ли что-нибудь имя Инны Лиснянской зарубежному любителю современной поэзии, но в Советском Союзе у нее прочный и заслуженный ею читательский круг. И опять-таки, здесь, в этом сборнике она находит свое новое преображение. Откровенно библейские мотивы ее сегодняшних стихов не дань моде, не кокетливая метафора, а, убежден, продиктованная глубоким религиозным чувством теперешняя сущность.

Подстать ей и Семен Липкин, выступавший ранее, в течение долгих лет только как поэт-переводчик: тоже печальная примета времени, когда большие поэты вынуждены выступать в этой роли, вспомните хотя бы Осипа Мандельштама! Переводная поэзия, разумеется, обогащается от этого, жаль только, что поэзия нищает! И цикл стихов Липкина в „Метрополе" лишь подтверждает этот тезис: перед нами действительно большой поэт, но, к сожалению, находящийся уже на склоне лет.

Затем следуют подряд три больших прозы: „Прощальные деньки" Андрея Битова, два рассказа Фазиля Искандера „Маленький гигант большого секса" и „Возмездие", а также „Дубленка" Бориса Бахтина. И хотя первые двое по-прежнему глубоки и артистичны в своих новых вещах, я бы на этот раз отдал предпочтение почти дебютанту Бахтину.

В его прозе всегда тяга к литературным реминисценциям. В „Дубленке" он такую реминисценцию даже намеренно прокламирует: эпиграфом к повести взято изречение Достоевского: „Все мы вышли из гоголевской „Шинели". Но, сделавшись приемом, это выводит вещь в целом в новое качество, дает ей другое измерение, наполняет ее воздухом и звуком. И сквозь магический кристалл искусства перед читателем разворачивается действо, маниппея, карнавал человеческой жизни, от которой у нас сжимается сердце и кружится голова. Я беру на себя ответственность сказать, что „Дубленкой" в русскую литература вошел писатель.

В последующей части сборника хочется прежде всего отметить блистательный поэтический цикл Генриха Сапгира, тонкую прозу еще не оцененных у нас по достоинству Аркадия Арканова и Марка Розовского и, наконец, „Страницы из дневника" Виктора Тростникова, серьезнейшая работа которого заслуживает большего, чем упоминание в общем отклике и к ней я постараюсь вернуться в специальной статье.

В конце отдельно помяну цикл полуфольклорных текстов Юза (Иосифа) Алешковского, текстов, давно отделившихся от автора и живущих своей почти мистической жизнью на всех этапах безмерной страны ГУЛаг, а это для любого поэта высшее из признаний и в дополнительных похвалах не нуждается.

Для того, чтобы написать все, что вобрал в себя „Метрополь" нужно было многое осмыслить и пережить, но, и для того, чтобы по-настоящему прочесть все это, от читателя, наверное, требуется то же самое. Поймут ли? Дай-то Бог!

Заранее приношу свои извинения за возможную субъективность некоторых оценок и пропуск целого ряда произведений, заслуживающих, на мой взгляд, особого разбора (к примеру, прозаика Василия Аксенова, выступившего в сборнике с пьесой, и поэтов Юрия Карабчиевского и Юрия Кублановского), но я ставил себе целью написать лишь первый отклик, а отнюдь не рецензию, это, надеюсь, сделают за меня профессионалы.