Одноклассники

Одноклассники

На сайте Одноклассники.ru меня ждал сюрприз. На «Михаил Ходорковский» поисковая система выдала целых четыре странички. Две из них содержали явно ошибочные сведения, третья была издевательской и работала сливным бачком для эмоций хронических олигархоненавистников, а четвертая меня заинтересовала, и я написала хозяину странички.

Оказалась хозяйка, Марина Розумянская, когда-то учившаяся с Михаилом в одной школе, но на два класса младше. Теперь преподает в гимназии.

«Он меня может совсем не знать: старшие маленьких обычно в школе не замечают, — написала мне она. — Я о нем знаю больше от его одноклассников, с которыми часто сталкиваюсь, и от его классной руководительницы. А еще он приезжал к нам в гимназию (они с одноклассниками собирались у нас перед очередным вечером встреч, потому что здесь работала их классная) и выступал перед старшеклассниками (кажется, в 2002 году, незадолго до ареста). Мне тогда врезалась в память одна фраза: на вопрос девочки «Какова цена ваших достижений?» — он сказал почти следующее: «Хороший вопрос; я решил, что через 5 лет уйду из большого бизнеса, иначе жизнь пройдет мимо». Я тогда подумала: «А что же есть жизнь, если не его путь? Создал все, что хотел, объездил весь мир, прекрасная семья, много детей, столько добра сделал для людей!» Если бы в зале не было детей, я бы его об этом спросила. Но фразу его забыть не могла. И меня удивляло, что я совсем на нее не разозлилась — напротив, она вызвала во мне непонятное чувство.

Потом, когда случилась эта трагедия, я поняла: эта фраза меня испугала.

Страничку уничтожали уже 3 раза. А жаль, потому что на ней было много добрых слов в его адрес. И очень много приходило благодарностей не на форум, а в личную переписку (у нас наивный народ: все думают, что у МБХ есть доступ к Интернету)».

Уже после моего заочного знакомства с Мариной страничку уничтожили в четвертый раз.

Она ее восстановила. Только благодарности исчезли вместе со страничкой.

«Я их, конечно, не копировала, — писала она, — потому что не хочу подставлять людей. А первую страничку не я завела — не знаю кто. Но там завязался хороший разговор, пожалуй, самый яркий, с самыми добрыми сообщениями и с большим количеством посещений. Но вдруг ее уничтожили. Видимо, многие испугались и больше не заходили на вновь созданные странички. А новые я стала создавать, чтобы хоть кто-то вспоминал о том, что происходит. Я не сильна в политике, Но то, что МБХ ВЕЛИК во всех своих проявлениях, это несомненно. Таких людей сейчас просто нет. И я живу с ощущением непрекращающейся, сильной боли, которая превратилась в фон для всей остальной жизни. Я много лет подряд преподаю в 11-х классах. Это литература XX века. Почти все завязано на Сталине, той эпохе и ее последствиях. И мне очень трудно говорить с детьми: все вернулось!!! Лучших людей опять уничтожают, только теперь не за идею, а за деньги».

Я попросила ее свести меня с одноклассниками Михаила Борисовича. Но добиться у них интервью оказалось не так-то просто. «Одноклассники не очень доверяют, — писала Марина. — Это и понятно: слишком много сказанного ими раньше было использовано в грязных публикациях против него. Но одна из них согласилась с Вами связаться. Ее зовут Яна».

Пока я договаривалась об интервью с Яной Галченковой, мне пришел еще один ответ с «Одноклассников». От Татьяны Мордвинкиной, учившейся с Михаилом в параллельных классах: «Лично я помню, как мы с Мишей зубрили ордена ВЛКСМ перед вступлением в комсомол. Нас несколько человек из 2-х классов, а именно, отличников и хорошистов в конце 7-го класса, где-то весной, принимали в комсомол (человек 10). А всех остальных уже в 8-м классе. Относились к этому серьезно. Тем более что в первый заход принимали не тех, кто хочет, а «лучших из лучших». Из двух классов численность человек 60–70 всего было нас человек 10. Мы этим гордились!!! А остальные нам завидовали, когда мы прикололи комсомольские значки и нам выдали комсомольские билеты». И тогда она написала ту самую фразу, которую я поставила эпиграфом к этой главе: «А если честно — нам всем очень жаль, что с Мишкой так обошлись (это мягко сказано)!»

С Яной мы встретились в кафе «Шоколадница» напротив Триумфальной арки. Заказали кофе с тирамису.

— Мишка пришел к нам во втором классе, — начала она. — У нас рядом стоят два корпуса: он жил во втором, аяв третьем. Даже квартиры были одинаковые.

Явным лидером не был, хотя выделялся на общем сером фоне. Тогда лидеров выбирали по другим критериям. Никогда не был ни пионерским, ни комсомольским активистом: ни председателем совета отряда, ни председателем совета дружины, ни комсоргом, как писали в газетах. Вел политинформации. Есть фотография: он стоит у доски, что-то рассказывает. К любому делу относился серьезно, если брался — выполнял добросовестно.

Верил ли в то, что говорил? Трудно сказать. Мы были зашоренные. Думаю, отчасти верил. Тогда какая-то искренность во всем была. Хотя, конечно, смеялись над какими-то вещами, и анекдоты рассказывали про Брежнева. Не знаю, что говорили у него в семье. Тогда все шло от семьи.

Нас могли вызвать и сказать: «Значит так, идешь на почту и отправляешь телеграмму от актива комсомольской организации школы. Леониду Ильичу 75 лет». Как ты можешь не пойти и не отправить? Не было такого.

Конечно, слушали запрещенную музыку. У кого-то родители ездили за границу и привозили пластинки. На концерты «Машины времени» ходили. Правда, это другая компания, знакомые по спортивной секции. В классе — только записи. Дима Попов был поклонником «Машины времени», и собрал полную коллекцию песен группы. Их крутили на наших встречах. И Миша слушал.

Но никакую платформу под это не подводили. Хотя я бы не назвала Мишу открытым человеком, он интроверт. Даже со мной, хотя мы дружили, не открывался до конца.

Но с ним всегда было о чем поговорить, причем на любые темы. Мы часто вместе возвращались из школы. И могли встать на дороге, языками сцепиться и проболтать бог знает сколько времени. И о школе, и просто о жизни. Он был начитан и очень много знал, особенно в старших классах.

В одной газете было написано, что я была его первой любовью. Это неправда.

— А Дина Юнакова? — Эту девушку называли первой любовью Михаила в некоторых публикациях. [12 — Например, в «Комсомольской правде»: http://subscribe. ru/archive/ media. today. kpcover/200312/04000732.html]

— У нее был поклонник Сережа Мишин. Они потом поженились. Юнакова пришла к нам в девятом классе. И знаете, как всегда на новенькую. Симпатичная девочка, все замечательно. И Сережка Мишин на нее сразу глаз положил, хотя у них любовь-морковь случилась гораздо позже, когда он из армии пришел. И Мишке она тоже нравилась. Мишин рассказывал, что он чуть ли его с лестницы не спустил. Мишин Ходорковского. Я всегда подвергала этот факт сомнению. То, что говорит Сережа, надо делить на десять, он любит прихвастнуть.

Ходорковский потом взял Мишина к себе на работу. В ЮКОС. Он до сих пор там работает. Сейчас уже не в ЮКОСе, а в «Роснефти», на АЗС (кустовым менеджером). Сережка с Динкой в 90-е годы занимались торговлей, были челноками, привозили товары из Китая. Богатый опыт, своя фирма. И на одной из встреч одноклассников Мишка что-то ему предложил.

Серега отказался. Потом у них плохо пошли дела, и он сам обратился к Мишке, и Ходорковский устроил его менеджером на заправку, кем он и работает по сей день. Региональным менеджером, под ним несколько заправок.

— Много пишут о том, что он в подвале своего дома делал химические опыты.

— В подвале не знаю, а у меня на балконе известь гасил. Я боялась, что балкон отвалится, и вылетят окна. У меня мама химик, работала и работает до сих пор в химической лаборатории одного «почтового ящика». И у нас дома была соляная кислота, всякие другие реактивы. И я периодически Мишке отливала.

У нас был нелюбимый учитель физики, и ему тупо подложили что-то под стул. И когда он сел, слегка жахнуло. Это были, конечно, не пистоны. Мишка сделал что-то такое. Но так, на уровне детской шалости. Обычно он очень уважительно относился к учителям.

Мишка всегда любил историю, и всегда знал. Все эти работы, все эти дебильные съезды, все знал наизусть. Если надо языком потрепать, если кто-то что-то не выучил, его всегда вызывали, и он мог проговорить пол-урока. Был еще один товарищ, он потом тоже, работал в ЮКОСе, Володя Моисеев, его правая рука. Тоже палочка-выручалочка.

Моисеев Владимир Владимирович. Его так и звали «ВВМ». Помню, со всеми гуляет, развлекаемся все. На следующий день никто ничего не выучил, никто ничего не знает. Моисеева подними — все знает. Когда он учил?

И Мишка был такой же, особенно в химии, на которой всегда дыры затыкал.

А после школы устраивал уроки для друзей, для тех, кто просил, с проблемами. Было несколько ребят из нашей компании, которые учились с троечки на четверочку. С ними он занимался часто, математикой в том числе. Была другая часть класса, которая вокруг того же Сергея Мишина крутилась, оппозиция такая. Ну, там были троечники по жизни, они такими и остаются. Ну, а так нельзя сказать, что было явное соперничество, никогда его не было. Но деление было. А потом есть же такие, что занимайся, не занимайся — толку никакого. Но всем, кто просил, он никогда не отказывал. И в учебе в том числе. Да тогда и списывали друг у друга, и все было.

И занимались. Особенно в старших классах для подготовки в институт. Мало кто брал репетиторов. В школе была сильная подготовка. Например, по математике наш классный руководитель решала с нами задачи из Сканави. Причем дополнительно, и все, кто поступали в технические ВУЗы — поступили. Этого было достаточно. Я занималась математикой полтора месяца перед поступлением в институт, только с институтским преподавателем, чтобы натаскал на вариантах. Мише, думаю, тоже его математики хватило выше крыши, потому что Екатерина Васильевна у нас вела очень здорово.

Он говорил, что будет министром. В десятом классе, к выпускному, мы писали стихи учителям, и я помню строчку: «Скоро в дипломатах и министрах, вы детей увидите своих». Эта строчка была точно про Ходорковского, это я писала. Было видно, что это человек, который мог бы стать министром.

— Он был хорошим организатором?

— Да. Хотя я бы не сказала, что пробивным человеком. Учителям, возможно, был неудобен. Умный, с кругозором шире, чем у некоторых из учителей, особенно, в старших классах. И они его недолюбливали. Что был умнее большинства одноклассников, это однозначно. Но как-то никогда себя не пиарил в этом плане. Был такой, какой есть.

Тщеславен? Может быть. Так воспитан. У них в семье так было: ты должен. Причем должен сам. Родители ему помогали, конечно. Они — надежный тыл, платформа, на которой все и выросло. Особенно мама. А он великий труженик, и никогда не боялся никакой работы. И как-то легко у него все получалось, что бы ему ни поручили. И если чего-то хотел, всегда добивался. Но такого тщеславия явного, переживаний из-за оценок, я не помню. Но он хорошо учился.

Ребята такого плана мне нравились. Но я одноклассников воспринимала только как друзей. И у него не было в школе романов, не считая Дины. В наше время это не было принято, просто ходили всей компанией, дружили. Дина держалась особняком, может быть, потому что пришла позже.

Мы гуляли в Сокольниках, до парка было пешочком. А в другую сторону, особенно весной, ходили в Останкинский парк. Там качели, пруды, мы катались на лодках, на каруселях. У нас был свой ход, своя дырка со стороны 1-й Останкинской улицы.

Компания состояла человек из десяти, а когда мы собирались идти гулять, народ примыкал еще.

— А он был центром компании?

— Думаю, да. Определенным центром был. Ребята держались, пожалуй, вокруг него. Была мужская часть компании, и была женская. Да и в школе мы также держались. И сидели в основном рядом.

— Писали, что он спорил с учителями, что «не умеет ходить строем»…

— Строем ходить не умеет, это точно. Я помню, как он галстук носил в кармане. И когда учителя спрашивали: «Где твой галстук?», доставал из кармана и повязывал сикось-накось. И в ЮКОСе не любил офисный стиль. Ни костюмов, ни галстуков я на нем не помню. Если только официальные мероприятия, фотографии какие-то — да. А на работе в куртке: передняя часть замшевая, атак вязаная, и на рукавах большие декоративные заплаты. Я эту куртку помню сто лет! Он в ЮКОС в ней ходил. А больше всего любил джинсы, рубашки. Даже на выпускном был в вязаной трикотажной кофте.

— И на встречу предпринимателей с Путиным пришел в свитере.

— Водолазке черной. Ну, Путин — вообще «человек в футляре». Так что вполне возможно, что это стало одной из причин конфликта. Все эти условности не имели для Мишки значения, он был выше этого. Конечно, соблюдал какие-то дресс-коды, когда вращался в определенных кругах. Но я даже помню по телевизору момент, когда он в пиджаке, но в водолазке.

В ЮКОСе с этим было свободно. Конечно, все одевались очень прилично, но чтобы прописывали длину юбок, такого не было никогда.

— А он располагал к себе? Был харизматической личностью?

— Он хорошо общался, конечно. Но любили его не все, относились по-разному. Сейчас сложно, потому что смотришь через призму того, что было после. Сейчас говорят: «Ой, да! Мишка. Мы были с ним друзья, все было замечательно!» И многие говорят неправду, потому что в школе были другие отношения. Но я не скажу, что он имел явных врагов, тех, кто его ненавидел. И пока не пришла Дина, не было у нас такого антагонизма. Наверное, его можно назвать харизматической личностью. Можно. Просто мы тогда этого не понимали. У нас не было явного лидера. Как-то: «Пойдем? Пойдем». Все созвонились, свистнули, побежали.

Помню еще, он ребят пить учил. Учил как химик. Какую-то таблетку принимать надо или масло есть. И всегда умел это делать. Никогда не пьянел. В старших классах, когда ребята уже начали прикладываться, были вечера с алкоголем, и он пил, но не пьянел.

Пишут, что он заканчивал химическую спецшколу, но это не так. У нас школа самая обыкновенная, и никаких уклонов в ней не было. Хотя требования были высокие по всем предметам. Директором был ветеран войны Виктор Викторович Шаповалов. Очень строгий, так что была дисциплина.

Яркий эпизод, который запомнили все, был на уроке химии в 9-м или 10-м классе. А Миша учился в химической школе при Менделеевском институте, посещал там занятия два-три раза в неделю, и вся школьная программа была для него уже не интересна. Наша учительница химии Войцеховская Марина Моисеевна, свой предмет читала по учебнику: садилась за учительский стол, открывала книжечку перед собой, так, чтобы нам не было видно. И за ней можно было следить глазами по тексту. Ему было скучно на ее уроках, и он себя безобразно вел. Ну, безобразно, конечно, громко сказано, просто не слушал.

Химию народ знал соответственно, то есть не знал вообще, за редким исключением: ну, Ходорковский, ну, Володя Моисеев и кто-то еще в «мед» собирался поступать. И она ему говорит: «Ты что, самый умный? Ты больше меня знаешь? Тогда иди к доске и рассказывай!» Он пошел и рассказал, и это был единственный урок, который запомнил весь класс, потому что он так все объяснил доходчиво и популярно, что все поняли. Мы на каждой встрече одноклассников это вспоминаем.

Миша был спортивный. Занимался плаваньем и борьбой. Отличником не был, но успевал по всем предметам. Только английским занимался с одним одноклассником, подтягивался по английскому. Участвовал во всех наших компаниях, днях рождения, сейшенах, как тогда говорили.

Класс был очень дружный. И до сих пор собираемся, сейчас ежегодно, в конце июня. А когда в институте еще учились, мы каждый год 1 сентября приходили к Екатерине Васильевне Мелешиной, нашей классной руководительнице: собирались и шли к ней. Потом на какой-то период народ разъехался, разошелся. В первый раз после института мы встретились в 1990-м, через десять лет после окончания школы. Екатерина Васильевна еще преподавала. Пришли в школу, там посидели и потом поехали ко мне. У меня была однокомнатная квартира. Собралось двадцать девять человек.

Миша был с нами. Его спросили: «Где ты? Чего ты? Как ты?» Он так скромно: «Да так, по банковской сфере». Я помню, как все начиналось, мы ведь жили рядом. Он как-то встретил меня на улице и пригласил работать в МЕНАТЕП. А я тогда в Сбербанке работала, и карьера вверх пошла, и я подумала: «У меня и так все замечательно, а тут никому не известный МЕНАТЕП». И отказалась. Потом, конечно, пожалела. Но, видимо, что бог ни делает, все к лучшему.

Он тогда подрабатывал плотником в кооперативе. Еще в школе начал подрабатывать: дворником, в булочной, на почте. Но не афишировал этого, и немногие об этом знали. Такая установка была в семье, папа считал: «Тебе надо? Пожалуйста, зарабатывай». Семья инженеров. Что там зарабатывали инженеры в те времена? Ничего себе позволить не могли.

В студенческие годы он подрабатывал все время, у него рано родился сын, так что приходилось.

В МЕНАТЕПе я не работала, но потом пришла в ЮКОС. Меня позвала одноклассница Надя Богданова, моя хорошая приятельница. В Сбербанке я была начальником операционной части. У них новый отдел открывался, были вакансии, и ей понадобился специалист по ценным бумагам.

— Он любил брать одноклассников к себе на работу? — спросила я.

— Вы знаете, он лично никого не брал. Ну, может быть, приглашал. Со мной был единственный случай, когда он позвал меня в МЕНАТЕП. Но людям, которые к нему обращались, помогал всем: и с работой, и вообще, чем мог. Мне помог получить кредит. Мы покупали квартиру, и мне нужно было время перекрутиться. Лишних денег не было, и мы к нему пришли. Позвонили, сказали, у Надьки свои проблемы, у меня — свои. И он нас принял без звука.

Когда мы звонили, секретари всегда о нас знали. Говорят: «Представьтесь!» И как только скажешь фамилию, соединяют моментально. Возможно, были люди, с которыми он не хотел общаться, и не общался. Но многим нашим помогал, по-разному. Мне дал кредит. Под проценты, все как положено в банке, но вы же понимаете, что было достаточно одного росчерка пера на заявлении, чтобы кредит дали. Людям, которые обращались к нему за помощью, не отказывал никогда. Так или иначе, вопрос решался. Сразу говорил: это я не могу, это я не могу, а могу вот так. Кому-то с квартирой помогал, нескольким одноклассникам с лекарствами, с работой, понятно.

Некоторые не оправдывали доверия. Например, занимали деньги и не отдавали. Он устраивал на работу, а человек показывал себя не с лучшей стороны.

Если его о чем-то просили, советовал: «Ты не говори, что тебе надо там тысяч десять, говори сразу, сколько надо. Ты лучше завысь, но так, чтобы второй раз не обращаться». Это был его принцип. То же касалось работы. Помогал один раз. Если просили — устраивал. А дальше — как хочешь. Никогда никого не вел, не патронировал. Мы с Надеждой скрывали, что мы одноклассницы Ходорковского, это стало известно случайно и уже после его ареста.

При нем не было такого, что вот этих, вот этих, вот этих не трогать, это мои люди.

— То есть на работу брал, а потом относился ко всем одинаково?

— Абсолютно. Другое дело, когда человек из людей Ходорковского проявлял отрицательные качества. Был такой момент. Он нас с Надей позвал. Я не буду называть, о ком шла речь. Он давно не работает в ЮКОСе, вынужден был уволиться, потому что это было уже за гранью. Мишка нас с Надей позвал и сказал: «Девчонки, сделайте все, что угодно, но чтобы его здесь не было».

— А Михаил в МГУ не собирался поступать?

— Насколько мне известно, он всегда собирался в Менделеевку. В МГУ смотрели на пятый пункт, люди даже меняли фамилии. Я думаю, просто не лез на рожон. Он вообще человек, который не лезет на рожон. Мне кажется странной вся эта ситуация, и с ЮКОСом, и вообще, потому что он трезво все всегда оценивает, всегда все рассчитывает, по крайней мере, в бизнесе, на несколько шагов вперед. Он очень осторожен. Так что мы были в шоке. Хотя ему говорили, что это может случиться. Кстати, сегодня было интервью в «The Sunday times» [13 — Марк Франкетти. «The Sunday Times», 18.05.2008: http://www.gazeta. ru/news/lastnews/2008/05/18/n_1220181.shtml], в котором он впервые назвал фамилию Сечина.

— Да эта фамилия уже фигурирует бог знает сколько.

— Это понятно. Но названа в первый раз. Он никогда не называл никаких фамилий. А теперь сказал, что первое дело Сечин завел из жадности, а второе — из трусости. Почему вдруг заговорил, не знаю. То ли потому, что Сечин сейчас в правительстве. Когда я вижу лицо Сечина, меня просто трясти начинает: филолог с лицом убийцы. Вы знаете, какие слухи, да? Кто-то из правительства пришел к Ходорковскому и сказал: «Вот этому человеку, видимо, Сечину, ты отправишь столько-то». И Миша сказал: «С какой стати?» Якобы с этого все началось. Вот так тривиально. Но я не знаю, насколько это правда.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.