Голос, рожденный под Вологдой. Из повести о композиторе Валерии Гаврилине

Голос, рожденный под Вологдой. Из повести о композиторе Валерии Гаврилине

Из чего складывается национальная культура? Она складывается из деятельности простых смертных людей, действующих либо в науке (логика), либо в искусстве (художественный образ). А верующие смертные люди делятся на обычных и на святых подвижников. И в науке, и в искусстве такие люди присутствуют. Национальную культуру создают гении и таланты. Градация талантов неисчислима, иное дело гениальные люди, их можно сосчитать, загибая пальчики.

Одним из последних русских славянских гениев можно считать певца Федора Шаляпина. Певец, то есть музыкант, — главная ипостась этой личности. Значит, можно сказать, что были у него и неглавные ипостаси? Именно так и есть. Шаляпин был не только певец, но, например, и писатель.

Превосходным графиком и живописцем был М.Ю. Лермонтов. А Константина Коровина, Илью Репина разве нельзя назвать писателями? Вообще, у талантливых живописцев сие обстоятельство встречается довольно часто: например, живописец Рылов был и прекрасным прозаиком.

Музыку вполне уместно сопоставить с поэзией и живописью. Даже термины у них одинаковые. Создатели национальной поэзии и музыки подобны творцам живописи, и тех, и других, и третьих не напрасно кличут художниками.

Художник-поэт, художник-живописец, художник-композитор. Все трое художники, все трое творцы, создатели новых образов! Великая национальная культура как раз и складывается из таких образов, будь то поэзия (литература), живопись вкупе с графикой, музыка с ее жанровым многообразием.

Да, разумеется, народная, вернее, государственная, то есть национальная, культура и цементируется художественными образами! Для того чтобы представить цельность национальной культуры того или иного народа, достаточно вспомнить творцов хотя бы недавнего прошлого, хотя бы такой страны, как Франция, в музыке, в литературе, в живописи. Если говорить о России, то возникают немедленно такие имена, как Александр Пушкин, Модест Мусоргский, Федор Шаляпин, Алексей Саврасов, Михаил Лермонтов, Иван Гончаров, Георгий Свиридов, Сергей Прокофьев, Сергей Рахманинов…

Увы, время не останавливается и не возвращается вспять. Вернуть человека из небытия может только художественный образ, например слово и музыка.

Музыка возвращает людям ощущение прошлого, способна даже создать образ человека живого, его личности, состояние его души, ума, почти реального, почти ощутимого физически. Кинематографу, на наш взгляд, не под силу такая способность, не под силу и живописи, несмотря на все их способности воплощать образы отдельных людей, отдельных личностей. Испокон существует в человечестве и нехудожественная, то есть научная, логика.

Может, в осознании всего этого и состоят национальные свойства всех русских талантов. И литературных, и живописных, и религиозных, и научных…

Народы и племена мира родили великое множество творцов. Разобрать, кто есть кто по рангу, дано не каждому. Перепутать художников и творцов можно и не по умыслу, то есть случайно. Но особенно вредят национальной и общемировой культуре те, кто делает это намеренно…

Судьбу музыканта Гаврилина можно сравнить с судьбой поэта Рубцова. Валерий Гаврилин и Николай Рубцов — оба плоть от плоти русской национальной культуры. Оба они соразмерны по таланту, сходство их личных судеб очевидно, и оно просто потрясает. Трагична была их жизнь и смерть. Эта трагичность их жизни и смерти начиналась с несчастий их родителей. Отцы, породившие замечательного поэта и замечательного музыканта, безвременно умерли. С отцом Гаврилина это случилось в самом начале жестокой схватки с врагом… Социальные потрясения, последовавшие за этой схваткой, общеизвестны. А матери? Судьба матерей обусловлена тоже как раз войнами — Гражданской и Отечественной. Но и не только… Гаврилинская родительница еще в 20-х годах в полной мере испытала последствия Гражданской войны.

Почему так много бед навалилось на Россию? Тут и Первая мировая, Гражданская, тут и всевозможные революции, тут сплошь война за войной. И за все это расплачиваются обычно женщины… А дети вырастают с талантами. Становятся музыкантами и поэтами. Но проходят годы, умирают и дети, увы, раньше времени…

* * *

Россия, Русь, куда я ни взгляну…

За все твои страдания и битвы

Люблю твою, Россия, старину,

Твои леса, погосты и молитвы.

Люблю твои избушки и цветы,

И небеса, горящие от зноя,

И шепот ив у омутной воды…

Николай Рубцов

Исчезает ли русский великий народ? Даже ставить этот вопрос боязно! Господь не разрешает задаваться такими вопросами нам, слабым и грешным, оставим эти рассуждения православным святым. Впрочем, без личного опыта никак не обойтись. Однажды на литургии в Андреевском соборе Вологды попробовал и я петь «Верую» — символ веры. И хотя отец дьякон дирижировал довольно сносно и большинство присутствующих пели молитву, лично у меня почему-то ничего не получилось. Почему? Меня поразило это происшествие. В чем дело? Неужели я такой бездарный и лишен музыкального слуха? Душа моя смутилась, я начал вспоминать, как обстояло с музыкой в моей жизни. Припомнил время далекого детства.

Мать с трудом, но приобрела старенькую гармонь в деревне Дружинине. Я быстро освоил ее. Бывало, Анфиса Ивановна еще обряжается, топит утреннюю печь, а я уже играю и сам пою «Буря мглою небо кроет». Научился играть и под деревенскую пляску, что обернулось для пятнадцатилетнего школьника многими неприятностями.

Приходилось часами играть на комарах, причем одно и то же. Дома-то я мог подбирать и «Катюшу», и «По военной дороге», и другие песни, услышанные в детском садике с патефона. Помню, как прекрасно пели женщины на пивных праздниках старые песни. Дух захватывало. Я их, этих женщин, давно умерших, и сейчас вижу, как живых, могу назвать их имена и фамилии. Они имелись в каждой деревне, а деревень-то было семь в одном нашем колхозе. Но ведь в пивные праздники люди ходили в гости за десять-пятнадцать верст. Ходили и пели, несмотря на войну, голод и гибель родных людей на фронтах…

Хорошо помню: любил играть и на гармошке, и на балалайке. Когда уехал в ФЗО и попал на станцию Вохтога, сразу же начал учить ноты, играя в самодеятельном оркестре на домре. Научился играть «Во поле березонька», «Эй, ухнем!» и еще что-то. Не доучился, ноты не освоил как следует. Уехал в Ярославль, так как в Вохтоге не было вечерней школы, где можно было получить наконец аттестат зрелости, чтобы поступить в институт…

Еще помнится, как брат Юрий, служивший срочную танкистом, прислал нам в Тимониху ламповый батарейный приемник. Мы всей семьей и с соседями слушали настоящее радио. (Не то что мое, детекторное.) Слушали и Русланову, и Лемешева, и Шаляпина.

В 1948 году поступал я в Вологодское музучилище. Дежурный преподаватель на стук проверил мой слух, заставил голосом включаться в звучание рояля. Он сказал, что слух у меня есть. Я, счастливый, уехал на станцию Пундугу, чтобы дома, в деревне, нетерпеливо ждать приемных экзаменов. Увы, на приемных экзаменах я провалился. (Или меня провалили?) Перед целым синклитом в 20–25 человек меня попросили спеть. Но что мог спеть пятнадцатилетний мальчишка, да еще перед такой аудиторией?

Они решили, что я не гожусь для училища. Не помню, как я приехал на станцию Пундугу, как пешком еще раз протопал 45 километров. Я разрыдался, когда мать открыла мне ворота отцовского дома. (Самого отца в живых уже не было, он лежал в Смоленской земле.)

Теперь, спустя много лет, я уже не рыдаю, как тогда. Лишь недавно я понял, почему не мог петь молитву в Андреевском храме. Понял после чтения книги В.И. Мартынова «Пение, игра и молитва». Автор, полемизируя с Иакимом Кореневым, пишет: «В процессе молитвы сознание должно превратиться в чистый белый лист, на котором Бог смог бы начертать знаки своего присутствия, преображающие обыденное сознание в сознание обожженное. Для того чтобы воспринять эти божественные знаки, сознание должно освободиться от всех образов и представлений, от всего умодосягаемого…» Автор книги определенно и жестко отделяет песню, считая ее игрой, от молитвы, приводящей к совсем иному общению. «Кто любит мир, в том нет любви Отчей», — цитирует он Иоанна Богослова. Одно дело игра (песня), иное дело молитва. Лишь с этих позиций надо подходить к пению и русскому мелосу, безжалостно разрушаемому всеми, кому не лень. Разницу эту я интуитивно почуял очень давно, но осмыслил ее совсем недавно.

Надеюсь, читателю теперь понятно, отчего я не смог петь в храме символ веры. Я был, увы, атеистом… Православная церковь, несмотря на жестокие гонения, все-таки сохранила свои молитвы. Но сберегла ли свои древние традиции русская песня? Нам представляется, что нет, не сберегла. Ни по количеству, ни по качеству. Впрочем, количество-то в песенной культуре народа нынче отнюдь не страдает, хотя братья Киреевские собрали народных песен значительно больше, чем нынешние собиратели. Но особенно пострадало качество нынешней песенной народной культуры. И по словам, и по мелодиям. Причин этого не одна, не две, а несть числа. Мы различаем среди этих причин злонамеренные и незлонамеренные.

Порядочно разложению народной песни посодействовало кино. Народ брал из него все подряд: и дурное, и хорошее. Подражали и гениальным певцам, вроде Лемешева, и средним, вроде Бунчикова, и совсем дурным. И словам, и мелодиям.

Народные песни по радио звучали чаще, чем в кино, однако со временем и их стало меньше. С каждым годом репертуар намеренно сокращался. Интернационализм есть интернационализм. Власть, правда, допускала некоторые послабления: народные песни, родственные русскому мелосу, например, песни украинские и белорусские, звучали чуть почаще.

Поощрялись, далее и слишком, народные песни других союзных республик, но активная пропаганда древних русских мелодий активно же и преследовалась.

Некоторый всплеск интереса к русским песням произошел у новых композиторов во время Великой Отечественной войны, но было уже поздно. Песни, упоминаемые братьями Киреевскими, канули в Лету. И хотя ни слова, ни мелодии уже невозможно было восстановить, кое-какое оживление во время войны все же произошло. Песни на слова Исаковского и Фатьянова служили в Великую Отечественную войну нашей общей победе.

* * *

Миг выткал пелену, видение темня,

Но некая свирель томит с тех пор меня.

Я видел звука лик и музыку постиг,

Даря уста цветку, без ваших ржавых книг.

Николай Клюев

Говоря о композиторе Гаврилине, мы, к сожалению, не можем утверждать, что он стал классиком еще при жизни, как это произошло со Свиридовым.

Сравнивать двух композиторов, причем знавших друг друга при жизни, мы имеем право. Корректно ли сравнивать их по таланту? (Опять корреляция, как теперь выражаются.) Да, по нашим понятиям, сравнивать можно. Хотя бы: кто из них работал больше и плодотворней? Ведь буквально все в мире взаимосвязано: и виды искусств коррелятивны, и все друг на друга влияет — или подсобляет друг дружке, или вредит. Прошлое и будущее, религиозное и безбожное, любовь и ненависть, война и мир. Все неразрывно.

И только Бог соединяет воедино все и вся. Вера же дает человеку свободу и способность распутывать сложнейшие клубки противоречивых понятий. Я познал это на себе, хотя и с ужасным опозданием. Вся моя семидесятилетняя жизнь, все мои ошибки и счастливые события подтверждают справедливость мысли о вере. Провидение допустило меня к знакомству и даже к дружбе с такими людьми, которые остались для меня живыми, будучи и покойниками. Яшин, Федор Абрамов, Владимир Солоухин, Евгений Носов, Николай Рубцов, Василий Шукшин, Анатолий Передреев. Из музыкантов называю Георгия Свиридова и Валерия Гаврилина, из среды художников — Николая Третьякова.

Эти люди были моими друзьями. Судьба подарила радость и счастье общаться с ними, встречаться, иногда и бражничать. Не может быть, чтобы это было напрасно, без вмешательства высших небесных сил. Вот почему говорю в этой главке про знакомство с Георгием Васильевичем Свиридовым — гениальным композитором. Божественные звуки свиридовских произведений ассоциируются для меня с русскими народными песнями, слышанными в раннем детстве. Более того, моя личная судьба связана с песней «Услышь меня, хорошая» из свиридовского так называемого «слободского цикла». То есть Свиридов проникал в мою душу задолго и до Гаврилина, задолго до личного знакомства с Георгием Васильевичем. Помнится, слушал свиридовскую музыку на слова моего земляка Сергея Орлова. Пелось широко и проникновенно про двух танкистов-однополчан, как они запели при встрече в Кич-Городке, в сельской чайной… Песня эта, свиридовская, и сейчас звучит в моем сердце, хотя было это очень давно. Затем услышал я потрясшую меня свиридовскую музыку к кинофильму по пушкинской повести «Метель».

Конечно, после знакомства с вологжанином Гаврилиным интерес к Свиридову удвоился, появился у меня и телефон, и адрес Георгия Васильевича, но я стеснялся звонить ему, приезжая в столицу. Только после того, как в зале Московской консерватории сам пожал его сухую жилистую руку, осмелился звонить. И только после того, как работник издательства «Молодая гвардия» Юрий Селезнев свозил меня однажды на дачу к Свиридову, я совсем осмелел и даже написал композитору письмо.

* * *

Вспомни, читатель, какое звучит отчаяние в гаврилинских звуках, в таких песенных заклинаниях: «Простите, простите, простите меня!» Мороз по коже.

Человек с миром прощается, прощается со всеми, со всеми дорогими ему людьми, прощается, да еще и просит: «Забудьте, забудьте, забудьте меня…»

О, сколько боли, сколько тоски в этих словах и звуках, слившихся с такими словами! Невыразимо прочное слияние слов и музыки, доказательство полнейшей искренности и поэта, и музыканта, объединенных в одном лице. Это и есть Валерий Александрович Гаврилин!

И хочется плакать, потому что жаль, потому что нет его, потому что все мы живы, а Валерия-то нет… Но ведь нет ни Глинки, ни Мусоргского, нет ни Тютчева, ни Пушкина, ни Шаляпина нет, ни Саврасова… А почему все-таки все они есть? Все присутствуют в нашей жизни, присутствуют они, присутствует и Коля Рубцов, и Валера Гаврилин. Чем еще убедить в этом неверующего человека, кроме их достоверного духовного присутствия?

В свое время, предваряя публикацию о первой посмертной гаврилинской книге, я писал так: «Глубоко трагична судьба Валерия Александровича Гаврилина. Его сердце остановилось в январе 1999 года, а родился он в августе 1939-го, не прожил и шестидесяти лет… Мы не осознали еще, кого потеряла вологодская земля, да и вся Россия в ту зиму.

Петербургское издательство «Дума» неожиданно порадовало книгой Валерия Александровича. Сборник называется «О музыке и не только». Один из составителей с полным на то правом называет нашего земляка «блистательным писателем, глубочайшим в европейской культуре мыслителем». Трудно не согласиться с подобной характеристикой Гаврилина, данной его приятелем В. Максимовым. Да, к известным всему миру композиторским талантам посмертная книга добавила еще и талант мыслящего писателя, весьма чуткого к русскому слову. В этой книге Валерий Гаврилин предстоит то парадоксально и глубоко мыслящим философом, то критиком, то лирическим поэтом, иногда даже сатириком. Последнее свойство проявлялось в тех случаях, когда Валерий Александрович сталкивался с пошлыми явлениями, кои его чистая душа не могла выдерживать. В этих случаях его острый парадоксальный ум делал сильнейшую эмоциональную разрядку, что выражалось в довольно «крутых», по-гаврилински резких словах. Национальное, то есть истинно русское, отношение к языку, к народному быту и творчеству, ко всей российской истории могло бы сделать Валерия превосходным поэтом или прозаиком. Он же стал музыкантом, сочинителем новой музыки. Так прихотлива, непредсказуема жизненная дорога каждого детдомовца, ребенка, лишенного родителей. В свое время я сравнивал Гаврилина с Рубцовым. Думаю, что имена эти соразмерны, по крайней мере, по таланту. И это подтверждает вышедшая книга записей композитора. Конечно, Гаврилин при жизни и не предполагал, что каждое его слово будет востребовано. Если б предполагал, то, может, записи эти были бы сделаны не на клочках бумаги. Но даже из таких отрывочных записей выявляется полнокровный и сложный облик человека, целиком посвятившего себя искусству.

То, что Гаврилин был плоть от плоти народной, доказывает его отношение к отвратительным проявлениям нынешней нашей национальной жизни (например, массовому пьянству). Боль за судьбу народа, за судьбу России сквозит буквально в каждой случайной записи, в каждом слове. Вообще-то у Гаврилина не было ничего случайного ни в поведении, ни в творчестве. Стихи, высказывания о народной музыке и фольклоре, критические экспромты, касающиеся политической и общественной жизни, — все это есть в его в книге. Не терпел он грязи и пошлости ни в быту, ни в профессиональных своих занятиях. Эта грязь и пошлость больно ранили его отзывчивую сиротскую душу, начиная с детдомовских лет и до самой смерти. Контраст между могучим творческим потенциалом и приземленным бытом, поистине трагическим на протяжении всей его короткой жизни, ощущается чуть ли не в каждой строке книги «О музыке и не только». Записи, отобранные вдовой Н.Е. Гаврилиной и В.Г. Максимовым, подчас отрывочны, слишком лаконичны, а иногда и не очень понятны или понятны только тем, кто был духовно близок автору. Людям, не ведавшим, как он жил, в каких условиях создавал музыку, не все будет понятно. Но у тех, кто более-менее был близок Гаврилину, останется ощущение неполноты, ограниченности публикуемой части текста… Это как океанский айсберг, кочующий в безбрежных и неспокойных водах: видно одну небольшую верхушку, а главная масса, основной объем скрыты под водой. Мы можем лишь вообразить, представить то, что не видим. Несмотря на ощущение неполноты, надо поблагодарить составителей за отобранный материал, непосредственный, живой и так необходимый всем, а не только узкому кругу музыкантов…

Народ русский Гаврилин великолепно знал и любил, и этот народ питал его разносторонний, в основном музыкальный талант…»

…Сейчас я с полным правом могу заявить, что все выше сказанное подтвердилось с лихвой, кроме одного: никаких правдивых книг о Гаврилине, увы, не появилось. И напрасно надеяться нам, что они появятся в ближайшем будущем.

* * *

Что мы сможем без гениев, без конкретных живых примеров? Вот хотя бы без того же Шаляпина, страстно мечтавшего иметь свой театр. «Мечту мою я оставил в России разбитой!» — так говорил он и так закончил он книгу «Повести о жизни». Думаю, что В.А. Гаврилин мечтал о своем театре не меньше Федора Ивановича, однако он лишь слегка приблизился к этой мечте… Ладно, хоть заметил эту мечту еще до первого гаврилинского инфаркта Владислав Александрович Чернушенко — главный дирижер Петербургской хоровой капеллы. Ах, много бы я дал, чтоб узнать, слышал ли В.А. Гаврилин чудесный хор валаамских монахов! Если слышал, то ему, может, и не стоило мечтать о своем театре… Я включаю песню о «Стерегущем» в исполнении хора Петербургского подворья Валаамского монастыря… Включаю я ее в память о Гаврилине и Рубцове. И Коля, и Валерий, думаю, были бы не против послушать эту музыку. Но ведь они же слышат! Если я человек истинно верующий, я не должен в этом сомневаться!

Одного корня, народного, — с такими произведениями — и музыка В. А. Гаврилина. И снова хочется включить проигрыватель или же ежедневно ходить на любые концерты с гаврилинской музыкой!

«Вот что ты наделал, Валерка!» — сказал бы отец Александр Павлович, если б мог встать из братской могилы. Но людям вставать из могил еще не время, не пришли времена и сроки, хоть, может, они близки. Вот и Валерий Александрович улегся в могилу, вырытую в той же, что и у отца, земле. Он умер 28 января 1999 года. Только ведь не он умер. Бессмертна душа человеческая, бессмертна совесть, бессмертна и музыка Гаврилина, прожившего свою жизнь, совести и души не теряя, прошедшего свой путь след в след за Георгием Свиридовым.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.