Введение

Введение

Личная история. Что со мной не так?

Моя книга обращается к опыту незамужних женщин потому, что я сама принадлежу к исследуемой группе. Я живу одна, у меня нет детей и отметок в паспорте о браке.

Родилась я в Минске в 1975 году. Окончив факультет журналистики Белорусского государственного университета, более десяти лет работала в средствах массовой информации всех существующих типов, но преимущественно в печатной прессе.

В 2007 году я защитила магистерскую диссертацию в Европейском гуманитарном университете по теме «Новая одинокая женщина в постсоветской Беларуси», после чего три года занимала пост заместительницы главного редактора большой ежедневной газеты «Беларусь сегодня». В конце 2010 года я уволилась по собственному желанию, чтобы написать эту книгу.

Я полагаю, что путь в изучение феномена «одиночности» для меня начался с моей первой «взрослой» истории любви, свою версию которой я кратко изложу ниже. Некоторые эпизоды частной жизни, касающиеся темы любви и брачного выбора, понадобятся мне в этом контексте, чтобы показать во многом типичный сценарий жизни современницы, который дал возможность заметить новые общественные процессы и увлечься их изучением.

Рассказывать о себе для меня одновременно и вызов, и часть исследовательской задачи. Испытание состоит в том, что я не могу сделать свою историю анонимной, как в случае с повествованиями моих информанток. Тем не менее использование приемов метода автоэтнографии[10] позволяет мне одновременно быть и участницей исследования, и сохранять за собой позицию его автора, знающего предмет изнутри.

Я была начинающей журналисткой отдела культуры, он – начинающим драматическим актером. Мы были так отчаянно влюблены, что расстаться даже на час было невыносимо. Он сопровождал меня на редакционные задания, я смотрела каждый спектакль с его участием.

Наша история разворачивалась на фоне экономических штормов конца 1990-х годов. Для служителей муз это было даже не бедное, а нищее время. Я зарабатывала скромно, его театрального жалования не хватало даже на еду. Поход в кафе для нас в то время был торжественным событием.

В поисках приработка он записывал ролики на радио, дублировал мексиканские сериалы, вел программы на телевидении, играл в антрепризах. Не боясь никакой работы, постепенно примелькался и стал «медийным» актером. Появились первые роли в кино. Благоволение фортуны изнутри питалось крайней нуждой и отчаянной трудоспособностью.

Вначале я радовалась его успехам. Но вскоре стало заметно, что наше общее пространство сужается и тает. Понятие «свободное время» перестало для него существовать. Профессиональный рост моего избранника обернулся проблемой для нашего романа.

Как карьерно ориентированный человек, я разделяла его ценности. Но мне хотелось внимания здесь и сейчас. Кроме того, я беспокоилась о том, что моя профессиональная история развивается не так стремительно и ярко. Находиться в связи с человеком, который становится известным, было большим испытанием для моего эго. Мы вошли в затяжную фазу «выяснения отношений».

Он предложил единственное доступное для него решение – создать семью. «Обеспечь ему надежный тыл, и тебе больше никогда не придется работать», – советовали общие друзья, не предполагая, каким ужасом во мне отзывалась эта перспектива.

Я не была готова потерять возлюбленного, но посвятить себя его карьере – тем более. Мне виделось, что в семье, которую мы могли создать, будет только один человек – вечно ждущая жена. Но в статусе замужней женщины не было утешения моим тревогам.

Так и не найдя способа договориться, мы расстались. Для меня это было похоже на смерть. Но спустя годы я ни о чем не жалею и благодарна судьбе, позволившей нам пойти своими дорогами. Вместе с тем я вижу и то, что мой «не выход» замуж был не случайным и во многом типичным для моих современниц.

Новая незамужняя женщина

Сто лет назад такого произойти не могло, потому что у женщины не было выбора, выходить ли замуж. Наши соотечественницы массово получили доступ к оплачиваемому труду только после революции 1917 года. Не вступив в брак еще на рубеже веков, я не смогла бы обеспечить свое экономическое выживание.

В конце XIX века в Российской империи, куда входила и территория нынешней Беларуси, насчитывалось всего 4 % мужчин и 5 % женщин, в течение жизни ни разу не вступивших в брак[11]. Но уже в 2006 году, согласно опросу, проведенному журналом Glamour среди женщин 18–35 лет, лишь 0,4 % респонденток назвали замужество главной целью жизни[12].

Сама возможность выбирать варианты жизненных направлений: сколько учиться, где работать, с кем жить, включать ли родительство в свои планы – возникла в течение одного столетия.

В этой новой реальности замужество больше не является ни условием выживания, ни единственным способом перехода во взрослую жизнь. Брак перестал быть «автоматическим» и обязательным событием, необходимым для появления детей.

В наше время изменился и функциональный взгляд на потомство. В доиндустриальных обществах дети были важными участниками натуральных хозяйств, на них возлагалась забота о престарелых родителях. Сейчас, при наличии пенсии и минимальной поддержки социальных служб, худо-бедно в старости можно выжить, не имея собственных детей, – даже в постсоветских странах.

Требования современного рынка труда, конкуренция, ориентация на индивидуальные достижения, все более усложняющаяся концепция материнской заботы затрудняют совмещение семейных и профессиональных ролей.

Новые условия порождают новые ценности. Посвятившая утверждению в профессии 15–20 лет жизни, успешная современная горожанка с большой долей вероятности будет ценить свое время, личное пространство, идею равноправного партнерства и взвешенно подходить к появлению новых обязательств.

Однако параллельно открывшимся возможностям существует традиционная система убеждений, согласно которой все помыслы, желания, источники удовлетворения и способы реализации для женщин связываются с замужеством и материнством.

Пережив еще одну значимую историю любви и снова не выйдя замуж, я начала задумываться о том, почему моя повседневность не совпадает с общепринятыми представлениями о жизни женщины, почему обещанное в фильмах о любви блаженство так отличается от того, что происходит в отношениях между реальными людьми.

Я не находила справедливыми ожидания, которые возлагались на меня в связи с моей половой принадлежностью. Не понимала, почему домашняя работа – априори моя забота. Почему, добросовестно выполняя семейные обязанности, невозможно снискать благодарности и уважения, почему в традиционном партнерстве работают, как правило, оба, но мужчина освобожден от бытовой рутины.

Задаваясь вопросом: «Неужели вот это и есть женское счастье?», я не питала иллюзий, что со вступлением в брак мое беспокойство пройдет. В то время я еще не знала, что «проблема без названия»[13], к которой я оказалась чувствительна, уже названа и описана. Я думала, что проблема во мне самой.

Но мне повезло. Я познакомилась с Натальей Кулинкой, коллегой, преподающей в то время на факультете журналистики БГУ. От нее я узнала о магистерской программе по гендерным исследованиям ЕГУ, белорусского университета, закрытого в Минске и переехавшего в Вильнюс по политическим причинам.

Приближалось мое 30-летие, я была свободна от семейных хлопот и как журналистка ощущала потребность в новом инструментарии для осмысления мира. Я смутно представляла себе, что такое «гендер»[14]. Но, воображая, что это «наука про мужчин и женщин», заинтересовалась и решила подавать документы.

Для поступления требовалось написать короткое эссе на тему будущего магистерского исследования. В перерывах между статьями в газету, не особенно рассчитывая на успех затеи, я набросала примерный круг вопросов, на которые мне хотелось бы получить ответы. В частности, меня искренне заботило, является ли «одиночность» моим индивидуальным выбором или частью неких общих процессов.

К моему удивлению, приемная комиссия магистратуры сочла предложенную тему актуальной и перспективной. Создательница Центра гендерных исследований ЕГУ социолог Елена Гапова согласилась стать научной руководительницей моего исследования.

Я начала учиться и собирать интервью с незамужними соотечественницами. Работать над магистерской диссертацией было интересно и трудно. На русском языке о «моей» проблеме до сих пор не было написано ни одной книги. «Списать» у западных исследователей, занимающихся трансформацией института семьи, оказалось невозможно.

Опыт американских карьерно успешных современниц и их сверстниц из постсоветских стран в чем-то похож, но проживается в принципиально разных условиях. Нам почти не знаком опыт социальных движений за равные права, групповой женской солидарности, общественных дискуссий на «деликатные» темы.

При этом необходимо учитывать исторические особенности местных реалий и своеобразие современных процессов, например постсоветского классообразования[15]. Не состоящая в браке владелица собственной компании из Москвы и незамужняя учительница из провинции могут вести очень разный образ жизни и иметь разные ценности.

Первой трудностью, с которой я столкнулась, начав читать западные тексты о растущем числе незамужних женщин, оказалось отсутствие подходящих слов, описывающих явление. В общеупотребимой лексике русского языка наибольшей популярностью пользуются два термина для обозначения широкого спектра возможных статусов в романтических отношениях для женщин: «замужняя» и «одинокая».

Женщин, не состоящих в браке, всех возрастов, имеющих самый разный жизненный опыт, в литературе, прессе, официальных документах и научном обиходе «в нашей части света» принято называть «одинокими».

Понятие «одинокая женщина» может включать юную участницу брачного рынка, пожилую вдову, зрелую современницу, находящуюся в разводе или не заинтересованную в романтических связях. Но основная проблема термина состоит в его негативной коннотации. «Одинокая» прочитывается как «несчастная», «достойная сожаления», «покинутая».

В отличие от русского языка, в английском «одиночество» как внутреннее психологическое состояние обозначается отдельным существительным loneliness или прилагательным lonely (одинокая/ий). Одиночный статус в отношениях указывается нейтральным прилагательным/существительным single, не имеющим оценочного оттенка.

В русском языке также нет незаряженного, в отличие от слова «сожительница(тель)»[16], наименования, указывающего на состояние в партнерстве, которому соответствовало бы английское слово partnered (имеющая/щий партнера). Как нет и эквивалентов английским терминам любовной лексики: girlfriend (подруга в романтическом смысле), boyfriend (друг в романтическом смысле) и dating (ходить на свидания).

Финский социолог Анна Роткирх в книге «Мужской вопрос: любовь и секс трех поколений в автобиографиях петербуржцев»[17] объясняет ситуацию языкового дефицита тем, что во время западной сексуальной революции у руля в СССР находились пожилые мужчины, нечуткие к проблемам молодежи, сдерживавшие процессы глобальных трансформаций.

Начиная с 1970-х годов на Западе, параллельно распространению нормы внебрачных связей, формировался новый способ говорить о личном. Аналогичные перемены чуть позже затронули и советское общество. Но здесь действовал запрет на публичное упоминание всего, что связано с интимностью, вплоть до перестройки. Поэтому у нас в свое время не сложилось условий для возникновения собственных терминов, описывающих новые практики.

Говоря о моих героинях, я, как правило, называю их словом «одиночки». Кавычки в данном случае используются мной, чтобы обозначить дистанцию от любых возможных характеристик, помимо маркера статуса в отношениях. При этом я полагаю, что необходимость в отдельном термине уйдет в прошлое вместе с идеей о жизни в романтическом партнерстве как наиболее ценном способе организации быта.

Кто вы, мои героини?

В своем исследовании, которое из магистерской диссертации переросло в более широкий и длительный проект, я обращаюсь к опыту женщин условно «среднего класса». Этот выбор продиктован доступной мне выборкой. В 2005 году я начала опрашивать подруг и их знакомых, используя метод «снежного кома».

Главными критериями участия в опросе я выбрала проживание в мегаполисе, наличие высшего образования, успешную профессиональную историю. Большинство моих информанток строят академическую или корпоративную карьеру, многие работают в медиа или связаны с искусством, некоторые ведут частную предпринимательскую деятельность.

В поле моего зрения не попали представительницы крупного бизнеса и не ориентированные на карьерные достижения женщины, а также современницы, проживающие в малых городах и сельской местности.

Круг возможных респонденток я не ограничивала по признаку наличия или отсутствия у них детей и предшествующих романтических связей. Решающим фактором был опыт организации частной жизни вне романтического партнерства, длительностью не менее нескольких лет. Большинство моих собеседниц проживают одиночно. Часть информанток живут с детьми, некоторые делят жилье с родственниками или партнершами по аренде квартиры.

В целях защиты личной информации, приводя фрагменты из интервью, я использую только первую букву имени моих собеседниц. Помимо этого, я указываю их возраст на момент проведения интервью, род занятий, наличие детей и, в некоторых случаях, другие важные обстоятельства. Чтобы избежать возможных совпадений, место жительства героинь в книге не упоминается. Главным образом речь идет о крупных городах России и Беларуси.

Я включила в текст также одно интервью с информанткой, проживающей в Украине. Однако в силу ограниченности доступных мне ресурсов данная работа не предполагает отдельного обращения к украинским реалиям.

Выбор географии моего исследования объясняется условиями моей жизни. Я живу в Беларуси, но часто бываю в России. Мои профессиональные и личные контакты в основном сосредоточены в этих двух странах.

Кроме того, российские медиа продолжают занимать большую часть информационного поля в Беларуси, что дает возможность более широко представлять общность постсоветских процессов.

Сегодня в моем архиве около 50 интервью с женщинами-синглами 27–47 лет (на момент интервью). Условные возрастные рамки определены также кругом моего общения. Я намереваюсь говорить о горожанках более-менее одного со мной поколения, выросших и живущих в одних экономических и культурных условиях.

Также я не подразумеваю априори гетеросексуальный опыт. Во-первых, потому, что описываемая мной проблема шире взаимодействия женщин и мужчин на бытовом уровне. Во-вторых, семинар финского социолога Туулы Ювонен[18] о методологии преподавания сексуальности в высшей школе помог мне осознать безнадежность попыток четкого разделения по критерию «ориентации».

Я начала писать об «одиночках», полагая, что опрашиваемые мной женщины гетеросексуальны «по умолчанию». Но в процессе исследования обнаружилось, что не все мои информантки себя таковыми определяют. И тогда встал вопрос: нужно ли этот аспект уточнять, и если да, то каким образом?

Что вообще считать гетеросексуальностью? Полное отсутствие опыта в практиках, которые определяются иначе? Полное отсутствие негетеросексуальных фантазий? Или полное отсутствие сексуального отклика на представителей одного с собой пола? Как в доминирующей бинарной системе представлений о предпочтениях определять полное отсутствие заинтересованности в сексе? Для меня очевидных ответов на эти вопросы нет.

В первые годы работы над своим проектом я думала, что опыт негетеросексульных женщин является «отдельным случаем», поскольку идея партнерства здесь не может быть связана с биологическим воспроизводством без применения «специальных мер».

Но лекции американского квир-теоретика Джудит Халберстам[19] навели меня на мысль о том, что гетеросексуальность сама по себе не является гарантией доступа к репродуктивным возможностям, в частности если речь идет об отсутствии сексуального партнера.

Большинство людей сегодня занимаются нерепродуктивным сексом, не все могут или хотят быть родителями, не каждая гетеросексуальная пара имеет общие репродуктивные планы, сценарии заботы детях сегодня не обязательно привязаны к романтическим отношениям или связаны кровным родством.

При этом вне зависимости от сексуального самоопределения мы все живем в мире, где доминируют идеи исключительной важности организации частной жизни вокруг любовного союза и сакральности родительского опыта.

Целью моих изысканий было выяснить, что «одиночки» думают о своей «одиночности», как они организуют свою жизнь за пределами брака. Поэтому в первую очередь меня интересует, как культурный идеал «счастливой пары» соотносится с реальным многообразием жизненных укладов. Вопрос о сексуальной ориентации моих героинь я оставляю за скобками, как несущественный в данном контексте.

В рамках этой книги я лишь подхожу к теме, которая должна стать предметом дальнейшей общественной дискуссии: «одиночность» на склоне лет.

Уже сегодня очевидна необходимость поиска ответов на вопрос, как постсоветские государства намерены взаимодействовать с растущим числом «одиночек» среди пожилых людей, чтобы, изучая опыт старения за пределами традиционной семьи в разных странах, создать условия, которые помогут предотвратить социальную изоляцию и нужду.

В одиночное плавание

После защиты магистерской я не потеряла интереса к теме; общаясь с другими женщинами, я видела, что вопросы частного выбора в условиях глобального социального сдвига волнуют не только меня.

В конце 2010 года я поняла, что пришло время поделиться накопленной за время исследования информацией. Я создала сообщество «Новые одиночки» в «Живом журнале»[20], где начала публиковать свои размышления, ссылки на русскоязычные статьи и переводы западных публикаций о новых жизненных стратегиях.

Заинтересованность моих современниц в диалоге, которую я встретила в онлайн-сообществе, вдохновила меня на создание цикла просветительских семинаров[21] о брачном и репродуктивном выборе. С 2012 года я провожу свои семинары в Минске и Москве.

На этих встречах я рассказываю об истории института семьи, брака, сексуальности и любви, о том, как и почему идеи, связанные с организацией частной жизни, меняются с течением времени, предлагаю некоторые упражнения для исследования авторской позиции в самоопределении.

Эта книга стала результатом почти семилетнего труда, как в «поле», так и за письменным столом. Я объединила в ней то, что мне самой хотелось узнать о том, как социальные процессы определяют наши судьбы.

Я считаю это исследование коллективным трудом. Женщины, с которыми я обсуждала обозначенные темы, все эти годы помогали мне находить полезную информацию и новые ракурсы в изучении предмета.

В процессе работы над первой монографией стало понятно, что собранных материалов хватит по крайней мере еще на две. Я продолжаю изучать трансформацию практик и риторик в области приватной жизни, собирать частные истории и документировать свои находки.