Сергей Есин ОТПУСКНОЙ ДНЕВНИК (Продолжение. Начало в № 3.)

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Сергей Есин ОТПУСКНОЙ ДНЕВНИК (Продолжение. Начало в № 3.)

28 января, понедельник, 21-й день отпуска. Уже утром стало известно, что рейс отменили "по метеоусловиям Москвы". Накануне я плохо спал, долго читал все подряд, а главная особенность квартиры — это полная тишина и наличие массы интересных книг. С горя я сел и написал первую строчку: "Марбург", роман. А потом написал еще две странички текста.

Вечером по ТВ было интервью с В.М. Филипповым, нашим министром. К сожалению, кажется, приемный экзамен в виде теста неотвратим. Министр оговорился, что творческие вузы сохранят свою специфику в экзаменах по профилирующему предмету. Если бы знал министр, во что мы могли бы превратить, скажем, даже наше собеседование и какие там открываются возможности для волюнтаристских решений! Одним из аргументов министра было взяточничество, которое царит в вузах под видом репетиторства. Он даже приводит цифру чуть ли не 4 миллиона — рублей или долларов? Это очень несправедливо, я думаю, вузов, в которых не берут взяток, много, но по крайней мере за один вуз я ручаюсь — за Литературный институт им. Горького.

29 января, вторник, 22-й день отпуска. Утром в 5.30 подъехала машина. Николай Иванович Кройтер едет в Заозерск, это аж за Мурманском, где у них ремонтируется школа и идет какое-то строительство, и по дороге взялся подвезти меня в аэропорт. Как обычно, я жадно Кройтера слушал. Он говорил о том, как в свое время, в период перестройки, разрушался их трест. Но разговор начался, естественно, с сегодняшних налогов и сегодняшней политики. У них новый мэр, которому показалось, что Кройтер, который дружил с прежним мэром, не был его избирателем. Поэтому новое начальство стало ставить палки в колеса единственной строительной организации в городе, знаменитой качеством своих работ. Мне это понятно, но так неумно. Я беру аналогию с собой, если бы я стал в свое время выживать людей, которые голосовали против меня. Насколько я понял, все и здесь завязано на личном интересе. Для того чтобы выжить, сохранить рабочие места, быть конкурентоспособным, нужна техника. В свое время любая техника, даже если она стояла бездействуя, обкладывалась налогом. За подъемный кран, который хранился на складе, надо было платить налоги. Здесь сразу же перешел разговор на "молодых реформаторов". Какой же надо иметь характер, чтобы вот так рубить сплеча.

Я полагаю, что вчерашняя отмена рейсов имела скорее экономический характер. Утром объединили два рейса: вчерашний вечерний, на котором должен был я лететь, и сегодняшний утренний, и вот таким образом самолет оказался полон. Это новые коммерческие штучки наших авиакомпаний. Все очень быстро, по расписанию, с легким завтраком на борту, с немедленным автобусом у трапа. Встретил шофер Паша, как бы материализовавшийся из воздуха. Дома меня ждала целая пачка разных писем, грустная Долли и большая кастрюля плова. Повар тоже известен, кто там у нас замечательно варит плов из курицы? В.С. приехала с диализа только вечером, чувствует она себя вроде бы неплохо. Вечером звонила Генриетта Карповна с некоторыми извинениями в голосе. Зла я долго ни на кого не держу. Поговорил с Г.С. Костровой и Б.Л. Тихоненко — "Дневники" и "Попутные мысли". Галя волнуется по поводу дискеток моих дневников. Я, как человек запасливый и хозяйственный, сказал, что у меня все есть и все материалы лежат в папках.

30 января, среда, 23-й день отпуска. Утром читал рассказ Маканина "Однодневная война". Я всегда предполагал, что Владимира Семеновича впрямую не волнует политика. Оказывается, он за всем этим следит. Не новая тема, о двух старых, пускающих слюни президентах. Между рассказом и памфлетом, очень здорово, без каких-либо словесных и стилистических излишеств. Замечательно сделано обрамление: таксистка, которая ночью мочится на улице возле каких-то деревцев. И ее видит старый президент, привет от жизни.

Все время по телевидению говорят о законе об альтернативной службе. Накануне очень упорно, с экивоками, вот как у них, на Западе, в Америке, выступал депутат еще первого демократического разлива Владимир Лысенко. Он автор самого, видимо, либерального закона, по которому московский мальчик может стать регистратором даже в московской же поликлинике. Существует еще три или четыре альтернативных законопроекта, и самый жесткий из них и самый, наверное, справедливый, видимо, закон армейский, представленный Квашниным. Я хотел было написать по этому поводу в "Труд", но наверняка наша Дума примет что-либо самое неудобное для всего общества, но зато самое доступное для небольшой части вроде того самого Левитина, которого мы в прошлом году приняли в институт и исключили за неуспеваемость. Теперь он готов восстановиться к нам даже на платной основе. Посмотрим, сейчас его припекло, а потом он уйдет на альтернативную службу. Припекло и Ванечку У-ва, который тоже готов на все, чтобы закончить институт и не идти в армию. Его скучная и расхристанная дипломная работа у меня дома. Ради этого внук знаменитого писателя и племянник целой писательской семьи четыре года учился!

Сегодня вся эта напряженка с альтернативной службой продолжается. Из предложений генерального штаба есть и такое: срочная служба — два года, а вот альтернативная — четыре. Мне это по душе. Квашнин требует, по словам Владимира Лысенко, чтобы "альтернативщик" принес какую-нибудь справку, что, дескать, душа не принимает держать в руках оружие. Если это будут врачи, то они уже надавали освобождений от армии и здесь напишут, все что надо, лишь бы оплата шла зеленью. Я понимаю, чем вызвано это требование Квашнина. Справку такую достать трудно. Но ведь из многих племен и конфессий лишь одно племя стойко не хочет служить в армии этой страны. Они всегда хотят заместителем парня из деревни или с городских окраин.

Лысенко долго распространялся о том, что, дескать, самые золотые годы молодой человек должен потратить на армию. Это вы, господа демократы, до такого состояния довели армию, завели ползучую войну в Чечне, что демонстрирует ваше неумение управлять, а этой подлой войны все, естественно, боятся. В наше время армия многое давала, она этих чеченцев-хлеборезов и других адыгов с гор учила чистить зубы и русскому языку, давала специальность, москвичей учила делать зарядку и прыгать через козла, армия — это была мужская судьба. Это рубеж юности, после которого начиналась мужская жизнь.

Днем поехал в институт, потому что надо было решить с месячной премией, с охраной и со многим другим. Надо не наказывать за плохую работу, потому что брань на вороту не виснет, а награждать за хорошую. Не организовать ли мне в гостинице ежемесячный конкурс: лучший работник месяца? За время моего отъезда Паша и Миша поменяли мне на моей "Ниве" крестовины — 1000 рублей. Другую тысячу рублей отдал Илье — он купил какие-то детали для модернизации моего домашнего компьютера. Вечером купил тумбочку под телевизор в комнату В.С. Прощай, отпускные! Это потому что рядом открылся магазин с притягательным для меня названием "Отечественная мебель".

31 января, четверг, 24-й день отпуска. Вчера вечером долго занимался приведением в порядок рукописей "Дневников" и проверкой дискеток. Для этого привез с работы две тяжеленных сумки с папками. Говорил с Г.С. Костровой и назначил с ней свидание. Вот такой предлагается заголовок: "На изломе веков". Это если мы будем печатать 1998, 1999, 2000 и 2001 годы. Вот тогда есть "изломы", а в остальных случаях, без 2001, только "кануны".

Днем в институте Александр Иванович и Миша Стояновский рассказывали о совещании по управлению высшим образованием. Для меня интересным оказалось следующее: в Карельском университете испытывают некоторую нужду в докторах, ученый совет постановляет: докторант, написавший диссертацию и защитившийся за два года, получает 20 тысяч рублей, а его руководитель 50, или наоборот? Не важно, связка почувствована очень точно. Я обязательно проверну подобное на ближайшем ученом совете. Это даст возможность простимулировать и работу И.Н. Шишковой, и работу С.П. Толкачева.

Встретились с Г.С. Она уже провела все необходимые подсчеты, мы решили ставить три года — 1999, 2000 и 2001. Для меня новостью стало желание издательства иметь еще в книжке и две-три тетради иллюстраций. Но здесь мне поможет наш институтский альбом с фотографиями — ничего зря в жизни не делается. Тут же я решил, что делать эти тетради буду по "сюжетам". "Гости института" "Е.А. Евтушенко, ему вручают диплом", "Приемные экзамены", "Почетные доктора и их заслуги", "Датский экспромт".

Галя очень интересно рассказывала о Шукшине, в частности о том, как он приехал чуть ли не поступать в Литинститут. Но у него с собой не было никаких рукописей, мальчик с Алтая в сапогах. По непроверенному апокрифу отослал его во ВГИК Е.А. Евтушенко. Среди рассказов Галины Степановны, а она дружит с Л.Н. Федосеевой-Шукшиной, т.е. с источником, есть и такой. Ночью Вас. Макарович где-то возле Москва-реки, на мосту встречается с уже немолодым мужчиной, который по говору признал в Шукшине своего, алтайского. Дело было уже позднее, и он позвал своего молодого знакомца домой. Дверь открыла "женщина, лицо которой было знакомо всему Советскому Союзу", — М.В. Ладынина. В дом она, естественно, лишнего никого не пустила.

Из института на своей "Ниве" поехал в театр к И.М. Сиренко. Здесь сегодня премьера "Вишнёвого сада". Все было очень трогательно, после спектакля был актерский фуршет для себя и всех зрителей, их всего-то было около ста, и большинство свои, знакомые, корреспонденты, начальство. Пирог с вишневой начинкой испекла Наташа Кулинкина, в моей пьесе она играла дочь, а ее мужа, повара — Коля Тырин. Здесь Коля играет Гаева, а Наташа — Шарлотту Ивановну. Оба играют хорошо, они здесь из лучших. Это шестой "Вишневый сад" в Москве и, возможно, один из самых удачных. По крайней мере здесь есть какая-то пронзительная ясность, как в сегодняшнем дне. Обычно сейчас на театре играют лучше женщины — здесь замечательно работают мужчины. Фирса, например, пожилому опытному актеру сыграть плохо нельзя, а здесь его играет опытнейший Борис Панин, но вот такого замечательного и непривычного Петю Трофимова я еще не видел. Для него эти казавшиеся всем романтические бредни очень серьезны. Это какой-то действительно новый русский человек. Гаев — это сегодняшний уставший демократ, что-то среднее между Собчаком и Немцовым. И очень хорош был Лопахин. Это новые русские старой формации, с социальной злостью и азартом, воровство для них еще не стало нормой, оно не из их среды. Они хотят разбогатеть по-настоящему и дальше жить богатыми, поэтому помнят о совести.

В театре встретился и впервые до начала спектакля довольно подробно поговорили с Еленой Григорьевной Драпеко, знаменитой нашей артисткой и депутатом Госдумы. Известность она приобрела после фильма Ростоцкого "А зори здесь тихие". Судя по всему, партийность — она коммунистка — здесь не по желанию быстрой выгоды, а по внутреннему убеждению. Элегантна, хорошо говорит, ориентируется в вопросах культуры: знает и мелочи и крупное. Разговорились с ней по поводу закона об альтернативной службе. У меня старая мысль, что заядлыми альтернативщиками станет лишь один сорт людей, а если не они, то наши дорогие мелкие интеллигенты. Зашел разговор о двойном гражданстве, о гражданстве вообще, закон о котором так и не был до сих пор принят. Тут же Е.Г. рассказала, что недавно с группой депутатов была в Палестине. Я догадался, что речь шла о моральной, внутренней поддержке Арафата. Е.Г. рассказала, что наши бывшие российские ребята там охотно служат в армии. Страна второго гражданства настаивает на службе в своей армии. Служат охотно потому, что настоящая, подлинная родина наконец-то выбрана. Да и служба в этих жарких, хорошо снабженных войсках безопаснее и комфортнее. Главный враг — палестинец для солдат в этой армии лицо почти беззащитное, приниженное, здесь легко и служить и легко возвыситься. "Любовь к отеческим гробам". Вот и новый роман Мелихова, о котором я писал выше, почти русский роман, заканчивался тем, что герой попадал в Иерусалим. Боже мой, как все одно за другое цепляется.

Потом Е.Г. заметила, что на всех блокпостах, которые непосредственно соприкасаются с восставшими палестинцами, обычно ставят выходцев из России с их русской речью. Здесь возникает внутренний конфликт с традиционно всегда относившимися к русским хорошо палестинцами. "Ну, как же, вы русские!" Да вот так же!

1 февраля, пятница, 25-й день отпуска. Изматывает дневник и тревога за будущее. Не раздуваю ли я его, подменяя бытописанием большую серьезную, как и положено писателю, работу. Вот и Драпеко, не читая, наверное, меня, вдруг воскликнула, когда нас еще раз знакомили, что, конечно, она знает этого знаменитого писателя Есина. В лучшем случае в свое время прочла модного "Имитатора". А ведь, наверное, так оно и есть, знаменитый писатель — это еще не обязательно читаемый писатель. Приятно, конечно, когда тебя называют знаменитым, но неуютно от внутренних колебаний и ощущений преувеличений. Я вот хочу быть Битовым или Маканиным, а может быть, кому-нибудь из них хочется стать Распутиным или Астафьевым. Не Есиным же! Тоже желание недосягаемое, потому что здесь необходима ясность и какая-то другая, нравственно возвышенная рефлексия. Но вот никто ни Шолоховым, ни Федором Абрамовым стать не хочет. Это ни при каких условиях невозможно. Для этого надо быть гением.

Утром ездил в поликлинику. Немолодой хирург быстро и точно меня посмотрел, но сразу же обратил внимание на левую ногу. Пришлось признаваться в радикулите в юности, в отсутствии на левой ноге ахиллового рефлекса. Но вот что значит опытный врач — отверг тромбофлебит, но сказал, надо к невропатологу, надо лечить, и приказал немедленно к Чучалину — все время появляются новые лекарства. Потом разговорились, и этот уже немолодой мужчина стал объяснять мне, что такое настоящая страховая медицина. Это, скажем, когда колено тебе оперируют и лечат, но если надо заменить сустав — это уже твои деньги, и то же самое с сердцем: коронарное шунтирование — это уже как бы дополнительное личное требование. У нас этот вид медицины не дает положительных результатов потому, что государство не возвращает через медицинские услуги всех денег, которые получает от граждан. То же самое творится, по мнению моего собеседника, и в Пенсионном фонде. Похоже. На содержание государства и на содержание облепивших его воров не хватает. А тут еще неудобно отнять то, что наворовано. На мою беду в школе научили меня простенькому примеру: из бака не может вытечь воды больше, чем в нем было первоначально.

В Москве снегопады, передали, что вице-премьер опоздала на 30 минут на заседание правительства, потому что ее машина не смогла проехать по Москве с ее парализованным движением.

К 3.30 дня поехал на открытие нового концертного зала, который построил Павел Слободкин. Пашу я знаю уже много лет, как, впрочем, и все мы. Лет 30 назад о нем очень хорошо говорил Андрей Луцкий, кажется, Павел всю жизнь работает с эстрадой, руководил какими-то коллективами. Человек редкой доброжелательности и врожденной, как у вельможи, вежливости. Его отец знаменитый виолончелист времен моей юности Яков Слободкин. Пишу об этом, потому что, вероятно, это строительство было затеяно в его память или в память его камерной концертной деятельности. С 1940 года в Москве ни одного подобного зала не строилось. Под самим залом, в подвале, огромные, лучшие в Европе студии звукозаписи. Скорее всего это очень доходное и перспективное дело. Сам зал в самом центре Москвы — на Арбате, напротив знаменитой московской квартиры Пушкина. Это два особняка, объединенных в единое целое. Внутри роскошно, современно, говорят, неподражаемая акустика. Во время концерта я подумал, что, вероятно, так оно и есть. Звук плыл, как сильно отличается даже самая лучшая звукозапись от живого, обволакивающего, натурального звука.

Говорят, что этот зал Павел выстроил на свои деньги, но что-то дало правительство Москвы, что-то кто-то еще. Зал этот Павел вроде подарил городу, но город отдал ему, строителю, в аренду или еще как на двадцать или тридцать лет. Деньги невероятные, но в этом случае я даже не хочу интересоваться, откуда они взялись. Нельзя все время подозрительно искать, кому все это выгодно. Что-то жизнь должна делать и сама по ее собственному бескорыстному течению.

Народ был самый блестящий, но ближе к музыке; к чести Павла, он не стал баловаться общественными деятелями и знаменитыми правдолюбцами. К самому концерту — уровень был невероятный, высокий и безукоризненный по исполнительству и репутации — подъехали мэр и министр культуры. Так произошло, что в самом конце вечера я с обоими поговорил, вернее, напомнил, что оба обещались быть в институте. Я тут даже собой был доволен. Во время фуршета, который начался после концерта. Стиль и концерта и фуршета был выполнен до конца. Я стоял у стола, держал в правой руке тарелку, а в левой стакан, разговаривал с Володей Андреевым, и вдруг откуда-то из ресторанного прохода выскользнул мэр. Ему я тоже хотел бы отдать должное в соблюдении всегда редкой вежливости, никогда никакого амикошонства, но все помнит, всегда приветлив, всегда точен. Итак, появился мэр, поздоровался, как бы даже протянул руку, и тут я, как в балете, четко и экономно, без единого лишнего движения развернулся, поставил тарелку и, поздоровавшись с Ю.М., сказал: "За вами должок". По отношению к себе, я думаю, мэр услышал эту фразу впервые. Он как бы даже растерялся, и тут я ему сказал, что этот должок выражается в визите в Литинститут. Потом вслед за мэром появился из того же темного прохода из каких-то более роскошных ресторанных покоев Михаил Ефимович, фраза была та же, и тут мы, один перед другим, стали подчеркнуто раскланиваться, друг друга за что-то благодарить, желать разных благ, что-то происходило, чему я так и не дал объяснения. Но дай Бог, чтобы приехали, эти посещения воспитывают студентов и поднимают рейтинг института.

Из встреч на этом вечере запомнился "только что приехавший из Израиля" Андрей Дементьев. Рассказал мне, что Толя Алексин сильно болеет. Я думаю, оба жалеют, что так поторопились сойти с корабля. Вот Жванецкий не уехал. Было грустно, "везде говорят, что у тебя хороший институт и ты хороший ректор". Андрей остался без большого дела к старости. Журнал он в своей нерабочей суете, в жажде поездок, которые нахлынули на него в начале перестройки, потерял. А хороший, один из лучших в стране был журнал — "Юность". Вот все я это понаписал, но тут раздался телефонный звонок от одного парня из "Литгазеты". Мы с ним поболтали. Я рассказал о сегодня виденном и, к моему удивлению, он рассказал мне, что во многом я ошибаюсь. Совсем Андрей не безработный и не брошенный своими друзьями. Он уже, оказывается, председатель Общественного совета "Литературной газеты". Правда, добавил мне собеседник, сидит в газете мало, "у него какие-то командировки, то в Нью-Йорк, то в Тель-Авив". Попал в "Литгазету", я думаю, Андрей через И.Д. Кобзона, песни которого тот много пел, и через Ю.М. Лужкова. А уж Юра Поляков — он всегда помнит добро, в "Юности" Юра, собственно и начинал.

Видел Мишу Казакова. Никто никогда не забудет, что в самое тяжелое время он уехал в Израиль, и у него там не совсем сложилось. Вернулся, значит, не первый сорт.

Вот программа концерта. 1. П.Чайковский "Серенада для струнного оркестра". Исп. Камерный оркестр МТКЦ Павла Слободкина "Musica Viva", главный дирижер — народный артист России Александр Рудин. 2. С.Рахманинов. Этюд соль-минор. Д.Бизе — В.Горовиц. Вариации на тему из оперы "Кармен". Исп. — Александр Гиндин (фортепиано). 3. П.Чайковский "Мелодия". Исп. Александр Рудин (виолончель) в сопровождении камерного оркестра "Musica Viva ".

Сюда бы теперь вставить еще и подробное меню фуршета, мне кажется, это вообще лучший и самый элегантный "стол для всех", за которым когда-либо я сидел или стоял. В самом конце мероприятия, когда я обходил любопытным дозором ресторанные залы, мне предложили устрицы, от которых я отказался и от которых сейчас, когда уже в Обнинске я пишу эти строки, у меня сочится предательская слюна, и тут же я увидел еще один пропущенный аттракцион — блины с чрезвычайно щедрой ложкой красной икры. По блинам я ударял вместе с Э.Быстрицкой. А какие были "морепродукты", какие рыбы и какие дивные салаты с сыром "пармезан".

2 февраля, суббота, 26-й день отпуска. В Обнинске снег, благодать, светит солнце. По-прежнему к участку проехать нельзя, продукты и канистру с чистой водой приходится тащить по плохо протоптанным сугробам. Собака весело скачет. Сторож возле правления, где я оставил машину, сказал, что в этом году грейдер сугробы не взял. Ни к одному дому на машине не проедешь. У сторожа бизнес: за стоянку машины он берет 50 рублей.

Дошли до дома. Хозяйство, немного посидел за компьютером. Вечером пошел гулять. Все вокруг темно, нигде ни огонька, снег влажный, дышит, и лая собак не слышно. Неужели рядом идет шоссе? Совсем, казалось бы, недавно и зимой здесь было полно народа. Подорожали билеты на электричку, постарели, снизился уровень жизни, у детей возникли другие интересы. По радио передали, что у бывшего ведущего НТВ, знаменитого Е.Киселева, дорожная милиция отобрала машину. Машина числилась в списке угнанных. Когда ты богатый, не надо гнаться за дешевкой, следует быть очень осмотрительным и не покупать по случаю угнанные машины.

Позвонил В.С., с диализа она вернулась, значит, пока все в порядке.

3 февраля, воскресенье, 27-й день отпуска. В девять, как рассвело, накормил собаку и пошел гулять. Надел валенки, но во дворе влажно, с неба сеет мелкий дождичек. Валенки — замечательная и универсальная обувь. Эти валенки у меня уже лет 15. С крыш сочится капель. Все завалено снегом. Возле одной из дач сползший с крыши пласт влажного снега образовал дивный нависающий завиток. Подумал, как жалко, что уже очень давно я расстался с фотоаппаратом. Вот бы сфотографировать такое чудо. Но, когда по тропинке возвращался назад, весь завиток уже упал, все разбилось. Это о прочности жизни и о необходимости фиксировать ее переменчивость. Но, с другой стороны, кто знает, записывать сразу ли или ждать, когда впечатления в тебе осядут и утрамбуются.

Во влажном воздухе отчетливо слышится церковный колокол. Это из Доброго. Ясно представил себе эту старинную церковь, где был осенью, стекающийся к ней народ, и возникло в душе ощущение счастья.

Для "Труда".

"Независимо от того, когда и в каком виде Госдума примет закон об альтернативной военной службе, последняя передача канала НТВ "Свобода слова" показала, что народное, общественное восприятие этого закона сильно отличается от его либерально-демократической трактовки. Во-первых, в дискуссии выяснилось, что принципиальных противников у закона нет, включая Минобороны, которое по традиции наше либеральное общественное мнение хотело бы смешать с землей. Если тебе убеждения не позволяют, не служи, иди в альтернативку! Во-вторых, таких убежденных и истовых противников брать в руки оружие по стране немного: всего от 500 до 2000 человек. Больше, оказывается, тех, кто хотел бы поменять риск и мужскую тяжесть исполнения воинского долга, на, конечно, нелегкий и в принципе нужный труд в больнице, в сфере социальной помощи. Переведя эти рассуждения в более доступные дефиниции, я бы сказал так: умные и интеллигентные молодые горожане и их родители хотели бы, лучше бы, чтобы служили ребята из деревень и с рабочих и неимущих окраин. Что касается бреда о том, что армия на заре зрелости мешает человеку реализовать свои возможности, то на это отвечу: тоже служили-с и не сломались, и даже наоборот — до сих пор благодарен воинской службе за многое, что она дала. А что до дедовщины и всего остального, — если взялись управлять и диктовать обществу, как жить и думать, приведите армию в порядок а после смело говорите о том, как у нас, либералов, слова не расходятся с делом. В конце передачи одна из участниц, мать, сыну которой еще только предстоит служить, очень точно сказала: "Мне не хотелось, чтобы мой сын занимался ночными горшками или работал в морге, а служил в нормальной армии, но только чтобы армия была в порядке". Ну а если все же предубежденность против армии, сиречь трусость, — в свободной стране я вправе называть вещи своими именами и так, как я о них думаю, — ну а если эта предубежденность все же непреодолима, ну что здесь поделаешь, но в этом случае строй воинские объекты, работай на воинском складе, не бери в руки оружие, но, как и все остальные твои сверстники, — служи! Это опять одно из мнений передачи. И вот тут я схожусь не только с рядом выступавших, но даже с губернатором Аяцковым — в альтернативке надо служить на порядок дольше. Аяцков предлагает четыре года. Это, конечно, круто, но это тот случай, когда здравый смысл и справедливость протестуют против записного оголтелого либерализма".

Вечером перебирал газеты — и вдруг снимок: "Новый редактор журнала "Октябрь" Ирина Барметова вручает премию…" Значит, в "Октябре" выбрали И.Барметову. Ну что, ничего неожиданного в этом нет, Ирина всю свою жизнь здесь проработала, была замом покойного Анатолия Андреевича. Но какое снижение уровня: в "Октябре" вместо Ананьева — Барметова, в "Новом мире" после С.П. Залыгина — А.Василевский, в "Дружбе народов" вместо С.Баруздина — А.Эбаноидзе.

Вечером по ТВ в программе "Суд идет" разбирали дело о "матерных словах" и оскорблении общественной нравственности в фильме В.Зельдовича "Москва". Присяжные, — когда их только показали, я уже предугадал их вердикт, — естественно, вынесли оправдательный приговор. Такая прекрасная рекламная акция! Она так хорошо спланирована, так отлично срежиссирована, так подобраны свидетели и присяжные, что создается ликующее ощущение, что и организовал ее Зельдович. Но рекламная акция должна быть подкреплена значительным произведением. Но я уже фильм "Москва" и не помню, в сознании только мертвящее ощущение рационального холода.

В среду В.С. ложится в больницу — ей будут закрывать старую фистулу. Чувствует она себя плохо.

4 февраля, понедельник, 28-й день отпуска. Занимался на работе проблемами наших иностранных студентов — Миши Сукерника из Нью-Йорка и Сережи(?) Ильина из Тель-Авива. С налета заочка, несмотря на мое сопротивление, их исключила. Я звонил Мише: почему ты не ответил на присланные тебе тесты? Он отвечает, у меня "закончились" учебники. И я недосмотрел, и Миша Стояновский, оба проявили холодность и формальность. Схватился только С.П., он объяснил мне, как важно институту иметь студентов в Америке и Израиле. Кстати, о последнем: разводил вчера Зюганова и засланного к нам по разнарядке посольства израильского профессора. Обоих мы по ошибке спланировали на 18-е число. Потом занимался деньгами — грозил нашей хозчасти не брать наличных денег, а планово закупать стройматериалы и хозтовары по перечислению. Необходимо повышать зарплату преподавателям, а единственный источник — это наши заработанные образовательными услугами деньги. Мы снимаем их на хозрасходы, а надо брать из специально предназначенных на это денег по аренде.

Утром звонил С.А. Кондратову. Сказал, чтобы я приезжал за деньгами на Гатчину завтра. Это исключительно русский характер — дает деньги на благотворительные цели и не заставляет никого вокруг него унижаться и его экстатически благодарить. Вечером поехал в ЦДЛ на вечер, посвященный выходу в свет книги Капитолины Кокшеневой "Революция низких смыслов". Я объявлен на этом вечере выступающим, но книгу я взял со стола лишь за полчаса до открытия вечера и не прочел. Об этом, собственно, я сразу же и заявил, сказал также, что имя в моем сознании это культовое, знаковое, пришел, так сказать, на Кокшеневу, послушать. Впрочем, совершенно свободно мог бы и выступить, просмотрев только оглавление. Это я моделирую по другим выступающим, бреющим в свободном полете над книгой. Не позволила литературная добросовестность.

В. Гусев. Говорил о возникшем снова в последнее время литературном процессе. Настоящая критика не может быть без ощущения целого. Критики не было 10 лет, потому что было неизвестно, что же дальше, исчезли привычные критерии. Кто-то мог издать 10 томов, потому что его друг был при деньгах, а кто-то не мог напечатать томика стихов.

Александр Репников. Это совершенно новое имя. Говорил о модности консерватизма. Знает, чувствует.

Владимир Бондаренко. Об иерархии литературной ценности авторов. Без этого литературной критики не существует. Субъективный круг Белинского, субъективный круг Дружинина. Но из этого корректируется некая объективная реальность. В русской литературе революция происходит с консервативным вызовом. Это очень дельная мысль. Володя назвал также плеяду новых молодых критиков: Кокшенева, Казначеев, Переяслов. После вечера мы выходили вместе с Володей. Сговорил меня отдать несколько страниц моих дневников, посвященных Проханову, в газету. Наверное, я зря признался, что прочитал "Гексоген". Когда мы выходили, вместе с нами выходил и Олег Павлов, в свитере. Он мужик честолюбивый, хотя и очень талантливый, хочет славы, ищет, скачет из лагеря в лагерь, с ненавистью посмотрел на мое пальто и шарф. Глядя на него, у меня сердце облилось кровью, ну как ему помочь? Для института был бы неплохой мастер, но так любит себя, так не любит окружающих.

Будалина. Зеркальная литературная ситуация предшествовала 1917 году. Унылость и ощущение утраты России. Консерватизм — это то, что связано с культурой, модернизм — с цивилизацией. Шпенглер: "Цивилизация — мумия культуры".

Виктор Николаев. Рассказывает о том, что для создания книги он объехал много тюрем и переговорил со многими людьми, приговоренными к смертной казни или пожизненному заключению. Стоит ли таким образом писать книги? Чехов так писал о Сахалине, но я серьезно этой книги и не прочитал. Прочел функционально, когда ездил в командировку на Сахалин.

Олег Павлов. О дружбе с Кокшеневой и о его к ней привязанности. Я печатался в журналах, которые называли себя либеральными. Разделились по группкам на основе материальной выгоды. (О выгодах и о "материальном" говорил несколько раз, болит.) "Русская литература может быть только национальная". "В русской литературе, если писатель — настоящий писатель, он должен быть писателем русского масштаба. Критик — это подобие писателя. Понять писателя может только критик". О цензуре. Она есть. "В одном месте ты не можешь писать об одном, в другом другое".

Сергей Перевезенцев. "Скетчи Жванецкого — это не литература, а совершенно иная форма бытия". "Литература, которая сейчас существует, занимает все более и более жесткую позицию".

Стриженов. "Русская идея заключается в двух словах — сбережение народа". О "правой" чернухе.

Сергей Казначеев… Что-то у меня дальше неразборчиво в записной книжке, или я отвлекся. Здесь какая-то интересная цитата из Чернышевского. Выступал Сережа очень уверенно и хорошо. Я вспомнил его еще аспирантом. Он был первым аспирантом, после того как я стал ректором, которого я отправил за границу. Естественно, предполагался кто-то другой.

5 февраля, вторник, 29-й день отпуска. Утром ездил к С.А. Кондратьеву. Он, не ломаясь и не чинясь, сразу же передал мне 5.000 долларов. И как бы даже об этом забыл. Это совершенно особый русский характер. И особый вид спонсорской деятельности — оставаться в тени. Никаких просьб, никаких для себя выгод. Говорили о моем собрании сочинений. Сережа собирается выпускать новую серию. Я рассказал ему пару сюжетов из "сказок". Если я доведу количество сюжетов до 5 листов, они готовы выпустить книжку.

Заезжал на работу, пришло письмо от Румянцева, опять сложности со стипендией для иркутян-заочников. Деньги дал губернатор, а бухгалтерия ищет возможности, чтобы деньги не дать. Но тут я вспомнил, что у меня есть собственный фонд. Надо посоветоваться с Л.М. и провести деньги через фонд. Руководить выплатами станет наша же бухгалтерия.

Вечером ездил в поликлинику. Почему в юности я не стал врачом-урологом? “Обопритесь о локти. Ничего серьезного нет, но хорошо бы сделать анализы. Вы можете их сделать и сами, искать лабораторию, но мы можем это взять и на себя”.

6 февраля, среда, 30-й день отпуска. Утром приехал Андрей из своего провинциального города. Я постараюсь попытать его по поводу провинциальной жизни и юриспруденции. Он судья и, наверное, много знает. Я пользуюсь любым поводом, чтобы узнать, чем живут за Москвой. Жизнь в Москве совершенно иная, нежели за кольцевой дорогой. Так как так уж случилось, что дневник стал как бы полуроманом с фактическими лицами, то я создаю условия, чтобы те или иные люди вошли в этот роман. Вот и во второй половине дня я вполне мог не поехать в "Наш современник" на ежегодное заседание общества "Россия — Ирак", но какой-то взмах интуиции подтвердил мне: надо ехать.

Это традиция “Нашего современника" — стол уже был накрыт. Ждали В.Варенникова и Ю.Бондарева. Удивительная особенность, — когда входит Варенников, хочется встать. Рослый, красивый даже в старости. Народная аристократия. Но уже сидел Горбатько. Столько будет звезд Героев Советского Союза и Героев Социалистического Труда за одним столом!

Чтобы не тянуть с ожиданием, я пошел поговорил с С.Ю. Куняевым, Сашей Казинцевым и Сережей Куняевым. Переходя с маршрута на маршрут, встретил С.Н. Семанова. Он временно, пока Г.М. Гусев взял на несколько месяцев творческий отпуск для работы над воспоминаниями И.С. Глазунова, заменяет его на работе, теперь он зам. С.Ю. Куняева по журналу. Когда я теперь вижу С.Н., я вспоминаю, как он заложил меня М.О. Чудаковой. Я думаю, это особое свойство русского характера — участвовать во всех играх.

С С.Ю. мы ревниво поговорили, кстати, о книгах наших крупных общественных деятелей и деятелей искусства, которые пишут за них журналисты. Это все та же газета и та же публицистика. Отличие публицистики от художественной литературы в том, что, как бы она ни была блестяща и выразительна, она тем не менее почти никогда не помнится. Но художественная литература становится художественной литературой в силу особого авторского слова. Авторская книга, написанная не тобой, — это, как правило, проваленная книга. Авторские ошибки — это тоже достоинство слова. Потом С.Ю. похвастался, что у них тираж на 2,5 тысячи больше, чем у "Нового мира". У одних девять с лишним тысяч экземпляров, у других — одиннадцать. Кстати, в этом году М.Е. Швыдкой для библиотек российских купил 800 экземпляров журнала. Впервые. Раньше Министерство культуры покупало эти экземпляры только у либеральных журналов.

Стасик также сказал, что они возвращают мне мои "Сказки". Это не для них. Я это понимаю, но я слишком облегчил своим пониманием чужих проблем этот отказ. Интонационно журнал давно застыл. Сейчас он повторяет интонацию прозы Саши Сегеня. Но, кажется, у меня есть иной путь для этих вещей, подсказанный мне С.А. Кондратьевым: книга, которую он предложил мне выпустить. Весь прошлый день я думал об этом и, похоже, придумал еще один маленький рассказик.

Сережу Куняева я расспросил о причинах возвращения нового романа А.Проханова. По словам Сережи, он сам роман не читал, а читал Саша Сегень и главный редактор, по словам Сережи, в этом романе много повторов из "Красно-коричневого" и других последних его романов. Я думаю, причины были другие, роман слишком резок, и его многочисленные гипотезы вибрируют над правдой.

Потом началось заседание, которое проходило в форме славного застолья. Все было очень вкусно и аппетитно разложено. В "Современнике" это умеют. Особенно хороши были напитки, кое-что даже из погребов церковных деятелей. Начал Ю.В. Бондарев, который говорил о годе общества и о нашей довольно обширной, хотя и могущей показаться скромной деятельности. По своему составу это одно из самых авторитетных собраний. Говорили о письме Патриарха, которое он написал Хусейну и которое сейчас самым внимательным образом рассматривается в Багдаде. Перед лицом общей опасности объединяются даже непримиримые религии. Америка не любит Багдад именно за то, за что мы Багдад ценим. Багдад в свое время ежегодно платил нам за военную технику около 7 миллиардов долларов. Между прочим, единственное из подобных государств, которое платило валютой, а не бартером.

Под стрекот отчетных речей С.Н. Семанов завел разговор о прозе Володи Личутина и, в частности, о его языке. Он считает этот язык искусственным, книжным, спланированным. Отчасти он прав, каждый писатель придумывает себе язык, но его структура и его "ключи" не должны раздражать читателя, читатель должен воспринимать этот язык как данность, как мы воспринимаем язык Лескова или язык Алексея Толстого в его "Петре Первом".

На обратном пути заехал на работу. Отпуск отпуском, а на душе неспокойно. У себя на письменном столе нашел письмо Т.В. Дорониной. Сделалось хорошо на душе. Это обязательность натуры или свойство русского характера — помнить о заботах и дружбе близких тебе людей? Перепечатываю этот текст в свой дневник и тут же решаю, что надо посмотреть те исходные материалы, которые в свое время так взволновали Т.В. Даша ищет в библиотеке соответствующие номера "Коммерсанта" и "Независимой газеты". Но сначала письмо.

УВАЖАЕМЫЙ СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ!

Примите сердечную благодарность за полную и безоговорочную поддержку коллектива МХАТ им. М.Горького в критическую минуту.

Ваше обращение к Президенту России в защиту русского театра было очень своевременным и, безусловно, сыграло решающую роль в решении Министерства культуры о проработке долговременных планов сотрудничества Минкульта с МХАТом им. М. Горького.

Приходите к нам почаще. Всегда рады Вас видеть.

Дай Бог Вам крепкого здоровья, сил и жизненной стойкости.

С искренней признательностью за всегдашнюю поддержку (это уже от руки)

Т. Доронина

Художественный руководитель театра

Народная артистка СССР Т.В. Доронина

Теперь — ставшие печально знаменитыми статьи. Еще раз убеждаюсь, какой я наивный мальчик. Даже при беглом взгляде видно, что авторам не много дела до художественных недостатков спектакля. Сначала "Коммерсант", № 2, пятница, 11 января 2002 года. Автор Роман Должанский. Статья называется "Предел человеческого унижения. "Униженные и окорбленные" Татьяны Дорониной". Вот, на мой взгляд, ключевые фразы этой статьи.

"…Между тем это учреждение по-прежнему занимает одно из самых больших и знаменитых театральных зданий в центре Москвы, подчинено напрямую Министерству культуры России, называется Московским художественным театром, крупными буквами пишет на любой программке, что его основали лично К.С. Станиславский и Вл.И. Немирович-Данченко, а любое творящееся на сцене безобразие торжественно покрывает занавесом с парящей чайкой.

…Этой самодеятельности законное место в Доме культуры, а вот вместительному, хотя и не приспособленному для серьезного театра зданию на Тверском давно можно было бы найти применение. Здесь, например, на ура бы пошли новые мюзиклы. Кстати, и нынешняя дирекция, несмотря на всю духовность худрука, спокойно сдает площадку под гастроли радикальных западных музыкантов. То есть прагматические соображения горьковскому начальству не чужды.

Существование МХАТа имени Горького как театра в нынешнем его виде можно объяснить только нерешительностью и непрагматизмом культурных властей, у которых, как все помнят, хватило твердости и на Большой, и на госоркестр. И на Московскую консерваторию".

А вот и другой газетный пассаж. Это уже газета "Культура", среда, 16 января 2002 года. Тут автор Антон Красовский. Может быть, они списывали один у другого? Статья тоже называется очень оригинально: " Королевство кривых зеркал. Очередной спектакль второго МХАТа". Но здесь все пообнаженнее: дом!

"…Построенные в 1973 году по проекту академика Кубасова, все эти тысячи квадратных метров, с одной стороны, совершенно не приспособлены для драматических представлений. С другой, как точно отмечают коллеги, могли бы использоваться для красочных звонких представлений. Тут и сейчас в свободное от Дорониной время дают концерты заезжие трип-хоперы и английские антрепренеры. Так не отдать ли это здание каким-нибудь умным доходным продюсерам, чтоб ставили тут — а не у черта на куличиках — свои мюзиклы или что-то в этом роде? А МХАТ Горького закрыть. Немедленно!"

7 февраля, четверг, 31-й день отпуска. Вот мерзавцы! Еще вчера перед сном начал читать новые мемуары М.П. Лобанова. Утром отправил В.С. на диализ, а вечером она вернулась. В больнице хирурга нет, и поэтому операция откладывается, впрочем, м.б. завтра операция состоится. В.С. на месте побыть не может, каждый день мотается домой. Ей главное — создать проблему и для себя, и для окружающих. Каждый вечер я выслушиваю все больничные новости, потом политические новости, потом новости кино. Не ропщу, я это даже люблю, но уже под конец дня, когда ты, едучи с работы, предполагаешь что-то прочесть или что-то написать, сил уже никаких нет. Во всех комнатах гудит по телевизору. Тем не менее просмотрел верстку "Мыслей", Б.Л. замечательно ее вычитал и переверстал. Пришел "Труд", мой материал прошел, но все частности, естественно, убраны, все сглажено и умято. Много тех тонкостей в расположении и шрифтовке материала, которые обычный читатель не замечает, но которые создают общий тон книжки.

Вечером вице-премьер Матвиенко с энтузиазмом говорила о процентах повышения пенсии. Все денежное выражение этих процентов не больше 60 — 80 рублей. Этого не хватит даже на разовый блеск губной помады, которой вице-премьер пользуется. Все это напомнило мне армейский эпизод, когда сорок пять лет назад я пришел в армию. Кормили, в общем, без разносолов, но хорошо: рыба, какой-то гуляш на второе, на первое — щи или борщ. Но был праздник, и вот на второе дали небольшие сизые сардельки. Вещь обычная для любого штатского, для мальчика горожанина, для любого кормящегося дома офицера. И вот замполит, никогда ранее не бывавший в столовой, зашел к нам к обеду и, неестественно глядя нам в алюминиевые миски, как бы даже подмигивая и радуясь, спрашивал, ну как, дескать, обед, как Родина кормит. Во всем этом было какое-то жалкое неудобное лицемерие и отвратительное ханжество.

8 февраля, пятница, 32-й день отпуска. Еще вечером, перед сном, начал читать мемуары М.П. Лобанова во втором номере "Нашего современника" за этот год. Я помню, С.Ю. Куняев говорил о них хорошо, но спокойно, о многословии рукописи, о поправках, с которыми М.П. все же согласился. Не видел рукописи, но то, что напечатано, читал с жадностью. Удивительный писатель или удивительной души человек? Как все это плотно, с какой духовной ясностью и почти присущим римской литературе умением доводить свои рассуждения до формул. Некоторые моменты духовной жизни, рассуждения о Боге и вещах не светских потрясают своей правдивостью, искренностью и зримой наивностью правды. У мемуаров есть подзаголовок "Опыт духовной автобиографии". Сразу пометил цитаты, которые надо бы выписать. Это интеллигенция, духовная жизнь, еврейский вопрос. В моей душе он уже затих, еще раз тонкий и памятливый наблюдатель М.П. Лобанов убеждает меня в том, что он существует и обострился с удивительной силой. Стр. 177, 178, 186, 181, 190 — "Н.с." 2, 02.

В институте занимался распутыванием всех перипетий иркутского семинара. Губернатор дал деньги, 150 тысяч, перевели их в отделение СП Иркутска, но бухгалтерия Союза писателей полагает, что разделить их на 15 или 16 стипендий и выдать их — это большой труд. Я уже столько слышал песен о перегруженности бухгалтерии. Договорился уже с нашими финансистами, что будем из нашего бюджета переводить 500 рублей за каждого стипендиата, чтобы покрыть бухгалтерский тяжкий труд, но тут позвонил Румянцев: все решилось, состоялось правление и решили из этих 150 тысяч приплачивать и собственной бухгалтерии.

Была небезызвестная М., которая несколько раз начинала у нас учиться. У нее уже есть высшее образование. Вокруг нее всегда скандал и требование каких-то особых условий. Сначала она не поступила на ВЛК, но тогда еще не была членом союза. Но надо задержаться в Москве, это понятно, надо властвовать над каким-то кружком людей. Она поступает на платное отделение института. Учится первый семестр, теперь хочет учиться бесплатно. Начинала как поэт, стихи были обычные, без индивидуальной выразительности. Теперь она уже — критик. А теперь она хочет учиться на ВЛК. По ее словам, у нее уже вышли четыре книги. Для меня это не аргумент. У людей такого склада преувеличенное мнение о значении специального образования для их литературной судьбы. Если нет или в оскудении талант, никакие курсы и никакие институты не помогут.