Среди варваров (1)

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Среди варваров (1)

Боевики представления не имеют, что такое суверенитет. Они живут в лесу, ничего не делая, и говорят, что они свободны. — Ты не знаешь, что такое свобода! А вот мы свободны! — Я говорю: какая же это свобода — вот здесь сидеть, волками жить? А они: — Мы волки и есть. — Вот живете в лесу собачьей жизнью, жизнью волка — один хлеб, маргарин и чай, и то не всегда это бывает, и вы свободны? — Один только семнадцатилетний боевик сказал: какая свобода, если я из своей деревни в другую деревню без пулемета не могу пройти? Бандиты с пулеметами ходят по улицам. Милиция у них — те, кто ходит с наручниками у пояса. Пистолет там — игрушка. Даже автомат я редко видел. А вот ручной пулемет — обычное вооружение. Про него говорят — красавчик-. Я сначала думал, что это фамилия конструктора фамилия.

Патроны там не жалеют. Там после окончания военных действий вооружений и техники оставили не меньше, чем в первый раз — военные машины, КАМАЗы, УАЗы, и т. д. Пистолет там ничего не стоит, это ерунда. Даже автоматы я редко видел. В основном — ручные пулеметы, гранатометы. Еще американское оружие видел там — винчестер, наподобие нашего автомата. Они в совершенстве овладели нашим оружием и очень его хвалят: большое спасибо России, что нам создали такое оружие. А вот конструктору гранатометов они хотя памятник поставить в Грозном. Это, говорят, было наше главное оружие.

Я со счета дней сбился. Они тоже дней недели, чисел месяца не знают, часов не носят. Хотя наши часы отобрали, никто их не носил.

Там очень много людей, которые вообще не хотят работать. Только грабежи, разбои — за счет этого жили и сейчас собираются жить. Не работают и говорят: — Волки есть хотят! — Новобранцам только обещают платить, но только звания дают. За офицерское звание дают картошку и маргарин. Радуев лучше других кормит — там суп варят один-два раза в день. Меня охраняли восемь человек, и это считалось работой. Склад оружия — охраняют, базу — охраняют, дороги — охраняют. Расставляют людей на всякой навозной куче. Если кто близко подойдет — стреляют.

Крадут не только людей. Они связываются с преступными группами других кавказских республик. Угнали машину и — в Чечню. Вся Чечня ездит на ворованных машинах, никакой регистрации не требуется, никто их об этом не спрашивает, машины без номеров.

На улицах полно частных торговцев бензином. В больших котлах варят его, потом — в бутыли десятилитровые и на улицу выносит. Власти хотят покончить с этим, но не удается. Шариатские суды — несерьезное дело. Коран на арабском языке, переводы они не читают. Когда меня к Радуеву отправляли, один командир открыл Коран и говорит: — Статья первая говорит, что он предатель. Приказ Дудаева — расстрел. — Такой вот примитив. Религиозное мракобесие именно в том и заключается, что под прикрытием религии творят преступные действия. Любые, вплоть до уничтожения людей, издевательств. Все это списывается на Коран, на Аллаха.

Один ихний теоретик (тоже с фамилией Басаев), которого считают там самым умным, говорил мне: Мы, как и наши предки — не бандиты. Мы отбираем деньги у того, у кого их много. Захватываем не всякого, а того, за кого заплатят. А это как раз Аллаху угодно, потому что у кого-то много, у кого-то ничего нет. Я говорю ему: а почему не работаете? Отвечает: Вот Аллах скажет, что надо работать, — будем работать. Хаттаб, иорданский террорист, который погубил целый российский полк под Рошни-Чу (его заместитель как-то раз ночевал в той же комнате, где были мы), как пересказывают бандиты, говорит: — Чечен-бардак-. То есть, в Чечне бардак: нет имана, нет ислама. (Иман — это когда человек перед тем, как принять ислам, очищает себя от всех грехов, расстается со своим прошлым.) Действительно, нет ни имана, ни ислама, а есть война. Чеченцы воевать хотят, и никакого ислама нет.

Куда бы меня ни привозили, всюду были попытки превратить меня в верующего мусульманина. Это было такое психическое давление, просто страшно. Все я выдерживал, вот этого не выдерживал. За принятие ислама они не обещали освобождения, просто говорили, что веры к тебе больше будет. Мы тебе, говорят, начнем доверять, а пока все, что ты говоришь — вранье, ты неправду говоришь. Все время говорили: ты согласись, начни молиться. Об этом — ежеминутно. Надо, мол, образумиться. Аллах сидит за седьмым небом на троне (это он мне объясняет!) и на троне у него написаны слова: — Воистину моя милость превосходит жестокость-. Вот если ты примешь ислам, то он смилостивится, и простит тебе, хоть ты и враг Чечни и Кавказа. И ты попадешь в рай.

У Радуева был другой теоретик. Подвел меня к печке, показывает на огонь. Видишь, говорит, в этом пламени можно заснуть спокойно, а в аду, куда ты попадешь, у тебя будет мозг кипеть, и ты не умрешь и вечно будешь мучаться в страшной жаре. Поэтому, прими ислам.

Там один русский был, который называл себя украинцем. Он до сих пор у них как раб. Хуже раба. Он обрезание себе сделал, чтобы ему верили. Взял кухонный нож, водки выпил и отрезал… Я думал, что умрет он. Действительно, мучился, бледный, штаны не мог одеть, чем-то прикрыл себя… У Радуева видел двух русских пленных. Тоже дрова таскают, печки топят, пищу готовят. Солдаты. Их все видят! А какая-то комиссия ищет военнопленных! Да они открыто ходят! Все видят, что они русские, знают, что они солдаты (одежда на них не американская, а разорванные солдатские хэбэ.) В Кремле говорят: — Мы не можем найти наших солдат-. Да их искать не надо!