Орел рассержен

С этого момента у Зубатова начинаются серьезные проблемы. Во-первых, все начальники, боясь ответственности, обвиняют его в одесском скандале. Во-вторых, до Плеве доходят слухи о заговоре Витте и Зубатова. По версии директора департамента Лопухина, Зубатова сдает один из его коллег. По версии Витте, министру доносит сам «заговорщик» князь Мещерский.

«Все враги его как бы объединились против него и решили использовать благоприятный момент для его падения, — вспоминает Александр Спиридович. — О Зубатове кричали, что он сам устроил забастовку, что он сам революционер».

19 августа Плеве вызывает к себе Зубатова и при свидетеле обрушивается на него с обвинениями. Главный пункт — разглашение государственной тайны. Дело в том, что в изъятых у Шаевича бумагах было письмо Зубатова, вербовавшего своего агента такими словами: «Дорогой Генрик Исаевич. Неожиданно я нашел себе единомышленника в лице юдофила царя. По словам Орла [Плеве], государь сказал: "Богатого еврейства не распускайте, а бедноте жить давайте"». Плеве негодует, что «Зубатов позволил себе сообщить слова государя своему агенту, жидюге Шаевичу», и грозит за это предать его суду. «Орел очень рассержен», — вспоминает его подчиненный.

Никогда не бывший по существу чиновником, Зубатов отвечает Плеве не менее резко, напомнив, что легализация рабочего движения в Одессе происходила с его, Плеве, разрешения. И выходит из кабинета министра, так хлопнув дверью, что, по словам свидетелей, «чуть стекла не посыпались».

Он пишет прошение об отставке и на следующий день уезжает в Москву. Одним из немногих проводить его на вокзал приходит Георгий Гапон. Удивительным образом через несколько лет он повторит судьбу Генрика Шаевича — но с куда большим размахом.

Шаевича отдают под суд и отправляют в Сибирь. Зубатова решением главы МВД отправляют в ссылку во Владимир. «Выдержать 15 лет охранной службы при постоянных знаках внимания со стороны начальства, при громких проклятиях со стороны врагов, не без опасности для собственной жизни; и в итоге получить полицейский надзор — это ли не беспримерно возмутительный случай служебной несправедливости, — напишет Зубатов в докладе чиновнику МВД спустя несколько лет. — Говорят, "за богом молитва, за царем служба не пропадает". Моя служба в буквальном смысле была царская, и окончилась она такою черною обидою, о какой не всякий еще в своей жизни слыхал».