Реформа или ловушка

Через пару дней после подписания манифеста новость о нем добирается до Женевы, столицы русской оппозиции. Лидеры самой мощной оппозиционной партии — Михаил Гоц, Евгений Азеф и Виктор Чернов — изучают свежий номер Journal de Gen?ve с опубликованным царским манифестом. Чернов не верит, что все это всерьез. «Крупная уступка, — говорит он. — Видно, что давление всеобщей забастовки стало нешуточным. Приходится маневрировать».

Чернов не один так думает. Почти все эсеры в один голос говорят, что это «очередная хитрость, хладнокровно задуманная ловушка», «эмиграцию и подпольщиков в Россию заманивают», чтобы потом «всех разом сгрести и вымести с русской земли крамолу начисто»[58]. Не согласны только Гоц и Азеф. «Ты думаешь, что ради этакой полицейской цели, весь государственный строй России будут ставить вверх дном, потрясать всю Россию неслыханными новшествами, придавать бодрости всей оппозиции?» — спрашивает Азеф. Чернов же настаивает на своей конспирологической версии: «Это маневр, но не грубо полицейский, а тонко политический». «Революционеров велено скрутить в бараний рог, а обществу обещают политические поблажки. Разделяй и властвуй: успокой оппозицию и при ее пассивности раздави революцию, а потом уже и с оппозицией делай что хочешь», — убежден Чернов.

Но Гоц не согласен: «Со старым режимом покончено. Это — конец абсолютизма. Это — новая эра». Более того, по его мнению, «с террором тоже кончено» — Боевую организацию пора ликвидировать.

Чернов согласен, что террор — это крайняя мера, он допустим лишь в странах неконституционных, там, где нет свободы слова и печати. Но, поскольку правительству верить нельзя — оно может и обмануть, — совсем распускать Боевую организацию нельзя, надо «держать ее под ружьем». Азеф не согласен — он считает, что в замороженном состоянии террористическая организация существовать не может: либо люди готовят теракт, хранят динамит, соблюдают дисциплину, либо они ничего не делают. Не имея конкретной цели, Боевая организация не выживет, лучше ее просто распустить.

За террор бьется один Савинков. Его товарищи даже начинают обсуждать возможность отколоться от партии и начать террор самостоятельно. Но Савинков решит подчиниться решению ЦК. Хотя и будет жалеть об этом позже.

Борису Савинкову всего 26 лет, он дисциплинированный член партии. Но у него есть младший товарищ — 25-летний Михаил Соколов по кличке Медведь. Он еще не успел принять участие в терроре, а только мечтал о нем. Его и таких, как он, решение ЦК партии не устраивает. Они решают начать собственный террор.

Чернова Гоц отправляет в Россию — открывать в Петрограде первую легальную газету партии эсеров. Спустя пару дней Чернов приходит прощаться с идеологом партии, который остается в Европе. У Гоца парализована вся нижняя часть тела, начинают отниматься руки. Жена Гоца включает граммофон, Чернов поет. У него «глупо-счастливое настроение». Незадолго до этого врачи, наконец, выяснили причину болезни Гоца — опухоль оболочки спинного мозга — и предлагают сделать сложнейшую операцию. Гоц соглашается — но они с Черновым не обсуждают проблемы со здоровьем. Они говорят только о будущем российской политики. «Так не хотелось — эгоистически не хотелось — портить собственную радость пессимизмом», — вспоминает Чернов.