Смертельный ужас

Гершуни везут из Киева в Петербург. Он вспоминает, что в дороге ему все время снится Гоц, который появляется переодетым то в начальника станции, то в жандармского генерала, и организует ему побег. Но Гоц сам только что вышел из тюрьмы, вернулся в Женеву — и, как вспоминает Виктор Чернов, его тоже мучают кошмары — Гоцу снится Гершуни в кандалах.

Лидера Боевой организации привозят в Петербург и сажают в Петропавловскую крепость. Уже арестованы несостоявшиеся убийцы Победоносцева, поручик Григорьев и его жена Юрковская, а также крестьянин Качура, покушавшийся на харьковского губернатора. Жандарм Спиридович утверждает, что Качура очень боится демонического Гершуни — он соглашается давать показания только после того, как ему показывают фотографию лидера Боевой организации в кандалах.

Гершуни поначалу не верит, что его верный сообщник Качура раскрыл следствию все подробности. Но потом ему рассказывают детали, о которых не мог знать никто другой. «В душе поднимается невероятный ад, — вспоминает Гершуни. — Мгновение — и все перед глазами поплыло. Делаешь над собой невероятное усилие и, сохраняя наружное спокойствие, стараешься возможно скорее отделаться от них. В камеру! Скорее бы в камеру! Гулко гремит засов — ты один. В мозгу поднимается что-то большое, большое, чудовищно безобразное. Точно щупальца спрута охватывают тебя всего железными тисками и какой-то давящий замогильный холод леденит сердце. Знаете ли вы, что такое смертельный ужас? Вот тогда пришлось испытать его! Ужас за человека, ужас за сложность и таинственность того, что называется человеческой душой. Давящим призраком стоит: Качура — предатель! Ум отказывается верить, а не верить — нельзя…

Болью и мукой всегда отзывается такое падение революционера. Но когда вы в тюрьме, когда вас ждет тот же неизвестный тернистый путь царских застенков, когда вас собирается поглотить та же мрачная, таинственная пасть российского правосудия, это нравственное падение приобретает для вас особенно зловещий характер».

Гершуни три месяца сидит в Петропавловской крепости. В августе поглядеть на главного злодея империи приходит сам Плеве. «Подскочил так близко, точно обнять хотел, — вспоминает Гершуни. — Несколько секунд мы стояли друг против друга. Дверь по его приказанию была закрыта, и мы были совершенно одни».

— Имеете что сказать мне? — спрашивает министр.

— Вам?! — выразительно отвечает Гершуни.

Плеве вылетает из камеры так же быстро, как влетел.

Еще через три месяца заключенному предлагают довольно легкую сделку со следствием: он должен признать себя членом Боевой организации и за это смертный приговор будет заменен на пожизненное. Заключенный демонстративно отказывается: «Я еврей. Вы ведь, а равно и те, которые достаточно глупы, чтобы вам верить, твердят, что евреи стараются уходить от опасности, что вследствие трусости избегают виселицы. Хорошо! Вам будет дано увидеть пример "еврейской трусости"! Вы говорите, что евреи умеют только бунтовать? Вы увидите, умеют ли они умирать. Скажите вашему Плеве: торговаться, сговариваться нам не о чем. Пусть он делает свое дело: я свое сделал!»