Глава 3 КАК РУССКИЕ ВСПОМИНАЛИ ЯЗЫЧЕСТВО

Глава 3 КАК РУССКИЕ ВСПОМИНАЛИ ЯЗЫЧЕСТВО

Нет, господа! России предстоит,

Соединив прошедшее с грядущим,

Принять, как смею выразиться, вид,

Присущий всем временам,

И встав на сей гранит,

Имущим, так сказать, и неимущим

Открыть родник взаимного труда…

Надеюсь, вам понятно, господа?

Граф А.К. Толстой

Культура «переворотов»

Современная Россия — наследница нескольких переворотов, не меньших по масштабам, чем переворот князя Владимира.

Переворот Петра I, например. Переворот был ужасен, но что ему еще оставалось делать?

Московская Русь и в XVII в. в представлении русских оставалась святой землей, в которой все было абсолютно священно и праведно. Любая мелочь, включая обычай класть поясные поклоны, спать после обеда или сидеть именно на лавке, а не на стуле, была священным обычаем; отступиться от него значило в какой-то степени отступиться и от христианства. Естественно, в эти священные установки нельзя было вносить никаких изменений. Начать иначе пахать землю или ковать металл значило не просто отойти от заветов предков, но и усомниться в благодатности Святой Руси.

А все остальные страны, и восточные, и западные, рассматривались как грешные, отпавшие от истинной веры. Конечно, русские цари организовывали новые производства, заводили «полки нового строя». Они, нанимая немецких и шотландских инженеров и офицеров, ставили их над русскими рабочими и солдатами — просто потому, что они владели знаниями, которых у русских еще не было. Но даже в конце XVII в. прикосновение к «инородцу» опоганивало; входить к нему в дом и есть его пищу было нельзя с религиозной точки зрения. Немцы оставались теми, кто используется, но у кого почти не учатся. Не зря же все иностранцы, «немцы», должны были жить в Москве в особой слободе Кукуй. И ночевать только в ней.

А русское общество бешено сопротивлялось всяким попыткам его хоть немного изменить.

В спорах о реформах Петра I, обо всей Петровской эпохе совершенно справедливо отмечается, что Россия должна была учиться у Европы и сама становиться Европой — если не хотела превратиться в полуколонию и погибнуть в историческом смысле. Но совершенно не учитывается этот важнейший факт: для того чтобы учиться у Европы, надо было разрушить представление о странах «латинства» как о грешных странах, религиозно погибших землях. А одновременно надо было разрушить представление о России как совершенной стране, в которой все свято и ничего нельзя изменять.

Петр поступил так же, как тысячелетием до него поступил князь Владимир.

А после петровского переворота московский период русской истории не исчез. Он словно бы ушел в подсознание новых людей императорского периода нашей истории. Он постоянно возвращался, приводя к удивительным соединениям казалось бы в принципе несоединимого.

То светский вертопрах носит под кружевной рубашкой вериги. Умерщвляет ездящую в публичные дома, пьющую шампанское плоть. То часто богохульствовавший, охотно ругавшийся матом А. Суворов собирается уйти в монастырь.

Даже в XIX — в начале XX в. порой оживают представления московитов о царе, как своего рода живом божестве… И в книгах Льва Толстого, и в народных представлениях — когда народ 9 января 1905 г. идет к царю, как к верховному арбитру, способному «разрушить все неправды». Разумеется, организовавший «кровавое воскресенье» Гапон — явный провокатор. Но ведь в его провокации верили. Царь для рабочих был каким-то совершенно особенным существом.

Не меньшим по последствиям был и переворот коммунистов 1917–1922 г. Российскую империю они объявили своего рода «империей зла», в которой вообще ничего хорошего не было и быть не могло. А свое учение и создаваемый им СССР объявляли царством абсолютного добра, высшего блага, в котором нет и не может быть ничего скверного, кроме «отдельных недостатков» и «пережитков прошлого». Еще в 1950-е г. даже воровство и разбойные нападения вполне серьезно называли «пережитками прошлого». Чем-то таким, что пришло из «проклятого прошлого», отрицательного и низменного. Того, что неизбежно отомрет по мере укрепления нового, «абсолютно праведного» строя.

Но что характерно: императорский период нашей истории в советское время жил, как своего рода «подкорка» советского общества. То он аукался имперской символикой, то отношением к науке, то сохранением и постоянным возобновлением традиций классической литературы.

Таков же если вдуматься, и переворот 1991–1992 гг.

Что сделали «демократы»? Они объявили Советский Союз царством абсолютного зла. Так, будто вообще ничего хорошего не было и быть не могло в эти 70 лет. Ничего! Только свирепые чекисты, тупые чиновники, развал хозяйства, черный рынок и карточки на муку. Словосочетание «империя зла» сейчас не использует только ленивый. А пустили его в России со слов голливудского актера и президента США Рональда Рейгана. Пустили, вполне серьезно применяя к Советскому Союзу.

Будущую же капиталистическую Россию демократы объявили царством абсолютного добра, не обсуждаемой благодати, высшего совершенства. Давно почившую в бозе либеральную идею они объявили не только реальной, но как бы и воплощенной на обожествляемом ими Западе.

Чем отличаются их молитвенные песнопения либерализму от слов Петра, который всерьез называл Петербург «парадизом» — то есть раем?

Но и советский строй, казалось бы, растоптанный и отрицаемый, не исчез. Он живет «внутри» современной России… даже не знаю, как ее точнее назвать. Ну, пусть будет «капиталистическая». Даже в речах Ельцина, ниспровергателя социализма и разрушителя СССР, было много советской риторики. В речах Владимира Путина ее еще больше. И я не уверен, что дело только в советском прошлом этих людей. Просто советский период продолжает странное загробное существование в послесоветское время.

Получается — все пережитые нами времена и эпохи продолжают жить в будущих. И языческая Русь — тоже.

Как «вспоминали» язычество

Если язычество живет «внутри» христианства и становится как бы его частью — к нему очень нетрудно вернуться. Достаточно отменить верхушечный, наносной — а в русском случае еще и государственный пласт веры. «Отменить» можно вовсе не указом, без захвата власти. Отменить — для самого себя.

Именно это сделали народовольцы, объявившие религию вредом и выдумкой для темного народа. Опыт народовольцев интересен тем, что это были революционеры чисто русские, коренные, народные.

В середине XIX в. на совершенно неподготовленных людей обрушились новые знания из области естественных наук. Нам впору заулыбаться — но сейчас даже трудно представить себе, какой удар по психике пережили тогда очень многие. Образ «нигилиста» Базарова известен широко благодаря гению Тургенева… А сколько было таких Базаровых! И таких генералов, которые разводили руками: «Если Бога нет, то какой же я генерал?!»

Очень характерный случай приводит В.Г. Короленко. Родственник его отца побывал в Петербурге, в Пулковской обсерватории. И усомнился в Библии: Ведь если «мы теперь со всей этой наукой, хорошо знаем, что не солнце вертится вокруг земли, а земля вокруг солнца…» то как же могло солнце остановиться по слову Иисуса Навина?! Такая махина, эта небесная механика…[114]

Этот всего лишь усомнился, а молодежь начала всерьез «рвать с религией». Ладно, порвать порвали: перестали ходить в церковь, стали петь похабные частушки про «попов» и громко рассуждали в обществе, что никакого бессмертия души не существует. Но это негатив, а потребность верить во что-то высшее сохранялась у многих. Некоторые народовольцы стали говорить о «поклонении стихиям» в виде Солнца и Луны или о молитвах горам и рекам. Поклонялись и стихиям, о которых славяне понятия не имели: например, Кислороду. Но ведь тем не менее — стихиям, совершенно в языческом духе.

Были попытки поклоняться «Утесу Степана Разина», Волге, почему-то даже Воробьевым горам в Москве. Не прижилось — но характерна попытка. Естественно, в народовольческой среде вспыхнуло самое жуткое суеверие. И невероятный интерес к так называемой «низшей мифологии» — к той самой нечисти, о которой так охотно писал Гоголь. Верили в приметы, в колдовство, в «черный сглаз», в гадания, в пресловутую черную кошку.

Но что еще интереснее — народовольцы легко восстановили многие черты языческих обрядов славян! Скажем, славянский свадебный обряд. В церкви венчаться нельзя; церковь — это мракобесие и отсталость. Но жениться-то хочется!

Народовольцы начали обходить вокруг березок с зажженными свечками. Обойдут три раза и свечки не погасли — все, целуйтесь, вы муж и жена. В те времена обычаи предков были изучены намного хуже, чем сегодня, да к тому же среди народовольцев было не так много хорошо образованных людей. Они не изучали древние обряды, а выдумывали свои собственные. Но у них получалось! Восстанавливались даже детали. Скажем, если свечка у одного из брачующихся гасла во время обхождения березки, это считалось неблагоприятным знаком, церемонию откладывали. Были случаи и ритуального умыкания невесты, и гадания по облакам на закате, и попытки вызывать духов предков…

В общем, многие древние обычаи народовольцы восстановили. Как бы вспомнили. Ведь язычество не умирало, оно свечкой мерцало «внутри» православной культуры. Нужно было только собрать воедино разные элементы язычества, немного напрячь воображение…

Языческий ренессанс в СССР

Вторая эпоха языческого ренессанса наступила после победы коммунистов. Наступила теперь уже не для кучки добровольных фанатиков, а чуть ли не для всего народа. Ведь если религия — «опиум для народа» и торжество мракобесия, если церковная культура вытеснена на периферию, то во что верить? Теоретически можно и не верить ни во что… Но на практике полных атеистов всегда мало.

Не верившие в Бога советские люди кинулись в самые невероятные суеверия. Неоязычество, массовый выплеск суеверий так же характерно для советского периода нашей истории, как попытки привязать к марксистской идеологии самые элементарные вещи, чуть ли не доение коров.

Удивляться ли этому?

Высшие формы религии находились на периферии общественной жизни. Советский человек мог определиться как член любой христианской общины или как верующий христианин только одной ценой: за счет отказа от любой официальной карьеры.

Со второй половины 1970-х стало обычным крестить детей, признавать свою принадлежность к православию. Но — желательно без особого интереса к религии. Как акт принадлежности к русскому народу — якобы поголовно православному. То есть получается — ребенка крестить, но в церковь его не водить. А самому крест носить в частной жизни, и снимать перед комсомольским собранием…

Четкий вариант обрядоверия. Причем христианские символы использовались в точности, как языческие в Древней Руси: как нечто нужное, полезное… Но не обсуждаемое широко, чуть ли не тайное. Как тот выдолбленный или нарисованный идол, которому поклонялись многие христиане в XI в. Теперь же многие комсомольцы носят крест.

Осознанная принадлежность к христианскому миру почти отсутствует. У 90 % населения (даже у носящих кресты) никаких систематических данных о вере нет. Абсолютное большинство вслух или молчаливо признает, что «что-то есть»… В смысле — есть что-то потустороннее. Но что? А кто же его маму знает…

В результате этой неопределенности:

1. Восстанавливаются типично языческие взгляды на мир.

Ведь язычник именно так и думает, что «что-то есть». И для него не очень важно, что же именно «есть».

Язычник ценит силу, не очень задумываясь о ее источнике.

2. Такой человек пойдет и на двоеверие, и на любое «многоверие».

Язычник всеяден. Он с легкостью соединит все со всем. Для него и три могилы Геракла выглядят не очень подозрительно, и соединение казалось бы, совершенно не сочетаемых взглядов разных вер на человека, мир и это самое «что-то».

В числе всего прочего он все что угодно соединит с официальной идеологией. Или включит в нее все, что угодно.

3. Такой человек очень доверчив. Можно рассказать, что угодно — поверит. Ведь твердых убеждений у него нет и прочных знаний о мире тоже нет.

В общем, стихийный язычник.

К тому же за годы бытия СССР сформировались стройные системы неоязычества…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.