Возвращение вытесненных

Возвращение вытесненных

[23]

Если российская власть пренебрегает и коррумпированностью чеченского режима, и его злоупотреблениями, то существует один аспект политики Рамзана, который до сих пор ее сильно беспокоит: массовая кооптация бывших боевиков. Тем не менее это один из столпов «чеченизации» с первого же дня ее проведения; Кадыров-отец был избран отчасти как раз из-за способности убеждать прежних товарищей по оружию к переходу на его сторону. В последнее время его сын только и делал, что продолжал эту политику, причем с переменным успехом. Теперь не проходит и месяца без того, чтобы какая-нибудь известная фигура не перешла на его сторону или не вернулась в отчий дом. Прошлым летом я встретил Рамзана Ампукаева, лидера чеченской диаспоры в Бельгии, на Биржевой площади в Брюсселе; в марте 2005-го он скандировал антироссийские лозунги на большой манифестации в связи с гибелью Аслана Масхадова, президента – сторонника независимости, избранного демократическим путем после окончания первой войны и в конечном итоге убитого федералами; теперь, несмотря на то что Ампукаев по-прежнему живет в Бельгии, он выполняет там функции представителя Рамзана и убеждает других возвратиться на родину. То же самое можно сказать и об Умаре Хамбиеве, бывшем ичкерийском министре здравоохранения и представителе Масхадова в Европе; об исламисте Бухари Бараеве, брате знаменитого похитителя людей и отце Мовсара Бараева, командира группы, захватившей в заложники 800 зрителей [24] мюзикла «Норд-Ост» в Москве в 2002-м; о Бар-Али Тезиеве, бывшем муфтии и председателе Верховного шариатского суда, который в 2000 году стал беженцем в Австрии, и о многих других. Даже Ахмед Закаев, один из последних остающихся в живых вождей старой националистической иерархии и наиболее известная фигура «правительства Ичкерии в изгнании», все более откровенно флиртует с Кадыровым. Рамзан придает особое значение этому вопросу возвращения диаспоры; это одна из главных задач его министра внешних сношений, печати и информации, молодого Шамсаила Саралиева, который руководит телевизионным спутниковым каналом, вещающим по-чеченски 24 часа в сутки на диаспору; руководит он и веб-сайтом Chechnya Today, по которому каждый день можно смотреть новости грозненского телевидения. Сам Рамзан регулярно организует продолжительные телепередачи, где выступает перед сторонниками независимости, используя странную смесь публичного унижения, пропаганды успехов своего режима, поощрения «заблудших» к возвращению и проклятий в адрес непримиримых. Но президент также знает, что для того, чтобы чего-нибудь добиться, необходим индивидуальный подход, и он развернул прямо-таки политическую деятельность по установлению разнообразных контактов с диаспорой; часто он вызывает изгнанников по одному и посылает их к их прежним товарищам ради дискуссий. Например, в первые месяцы этого года Шаа Турлаев, бывший командир президентской гвардии Аслана Масхадова, отправился в большое турне по Европе, чтобы попытаться уговорить нескольких важных деятелей к возвращению. Шаа – характерная фигура в том, что касается двусмысленности отношений Рамзана с бывшими повстанцами. Его описывают как человека очень скрытного и молчаливого, который боролся с русскими с 1991 года; после избрания Масхадова чеченским президентом в 1997-м Шаа стал одной из его ближайших опор. После падения Грозного в начале февраля 2000-го Турлаев продолжал сражаться в горах на стороне Масхадова. Но полученное в 2002 году ранение в ногу – несмотря на лечение – в конце концов вызвало гангрену; а в 2004-м его бойцы вместо того, чтобы дать ему умереть (как желал он), привели его в некое селение, где он сдался Кадырову-отцу. В июне 2004 года Рамзан в Центорое представил его знаменитой русской журналистке Анне Политковской, которая – в очень важной для того времени статье – писала, что она не может понять, взят ли Шаа в заложники или же действительно встал на сторону Рамзана: Кадыров не позволял Шаа в ее присутствии говорить по-русски, и у Политковской сложилось впечатление, что перевод его ответов искажал их; Шаа напрямую ответил лишь на один вопрос журналистки: «Когда было самое счастливое время в вашей жизни?» – «Такого не было». Но, согласно мнению одного бывшего соратника Масхадова, которому Шаа недавно нанес визит в ходе своего европейского турне, последний всегда сохранял хорошие отношения с Рамзаном. В промежутке между двумя войнами Масхадов часто встречался с Кадыровым-отцом, и во время их переговоров телохранителям приходилось очень долго их дожидаться; в результате между приближенными Масхадова и приближенными Кадырова сложились крайне сложные отношения, которые, однако, сохранились, несмотря на годы конфликта между противоположными лагерями.

За несколько месяцев до того, как в очередной раз приехать в Чечню, я, воспользовавшись случаем, поговорил по телефону в Лондоне с Умаром, которого я знал на протяжении многих лет и который был заместителем Шаа. Умар в августе, в свою очередь, вернулся в Чечню, хотя поначалу из осторожности оставил свою семью в Лондоне, пока «ощупывал почву» на родине. И теперь, приехав из Англии, где он встретился с семьей, он сказал мне, чтобы я звонил ему, когда буду в Грозном, и предлагал мне помощь. «Ты уверен, что я смогу там с тобой открыто контактировать? Не возникнут ли у тебя от этого проблемы?» – «Какие проблемы? Звони, звони, пойдем чаю попьем». Приехав в Грозный, я довольно быстро условился о свидании с ним, а он посадил меня на каком-то углу улицы в новенькую черную «Тойоту-Камри», отделанную деревом внутри и с сиденьями из свежей кожи; водителем в ней был маленький коренастый ламро, с бородой и в тюбетейке. «Он твой родственник?» – спросил я Умара, а тот расхохотался: «Лучше, чем родственник! Он из гвардии Масхадова». В ходе нашего разговора становилось ясным, что вся президентская гвардия Масхадова так или иначе служит Рамзану; Умар, само собой разумеется, по-прежнему в близких отношениях с Шаа, но представить его он мне все-таки отказался: «Шаа – он не такой. Он не дает интервью, он не разговаривает с журналистами. Может быть, разве что чаю выпить, посмотрим». Погрузневший Умар выглядел расслабленным, счастливым и вел себя непринужденно. В Лондоне я видел его всего несколько раз, и я помню человека подавленного и угнетенного, он с трудом переносил изгнание; теперь он полон доверия к настоящему и будущему, возникает впечатление, что он обрел свое место на земле. Умар со своим шофером ведут меня в кафе на открытом воздухе на площади около «трех дураков»; когда он, приложив усилия, вылезает из машины, я замечаю, что на поясе у него пистолет. «Ну что, ты занимаешься бизнесом?» – спрашиваю я его, когда мы заказываем чай (об этом он говорил мне по телефону из Лондона). – «Какой бизнес? – Он смеется. – Я чиновник». – «На какой должности?» Умар вновь хохочет: «Я помощник президента». – «Все. Понял». Рамзана он считает самым большим благом для Чечни: «Молодец, супер. Посмотри вокруг. Здесь мы контролируем все, мы у себя дома. Конечно, здесь российские законы, но здесь и шариат [25] , и мы его применяем. У нас собственные законы. Все хорошо». Перед тем как вернуться, продолжает Умар, ему было страшно: «Единственная информация, которая попадала к нам, доставалась от Удугова [пропагандист-исламист, возглавляющий веб-сайт “Кавказ-Центр”]. Но ты видишь, как все на самом деле», – заключает Умар, показывая широким жестом на окружающие нас новостройки, на автомобили, на свою «Камри». Конечно, глядя отсюда, видишь как бы аргументы в пользу идеи возвращения. Как не вернуться домой, если ты чеченец? Почему бы не вернуться? Зачем жить на чужой земле и воспитывать детей, которые никогда не станут настоящими чеченцами? Некоторые, как, Майрбек Вачагаев, бывший пресс-атташе Масхадова, который теперь живет в Париже, где он получил французское гражданство, этот выбор сделали: он никогда не вернется – объявил мне Майрбек в комнате своей квартиры OPAC [26] , – пока вокруг нас скакали его четверо детей, что-то крича по-французски; никогда, даже если малыши почти забыли чеченский язык. «Я предпочитаю возможность свободно говорить то, что думаю. Ничего не поделаешь». Я не знаю, сколько таких, похожих на него: те, кто презирает Рамзана и его режим, утверждают, что десятки и даже сотни тысяч бывших боевиков и просто гражданских лиц никогда не вернутся на родину; другие говорят мне, хотя я не могу проверить правильность этого, что многие только и дожидаются получения европейского гражданства, чтобы начать ездить туда и обратно, перестраивая свою родину, но и стоя одной ногой в Европе. А вот Умар намеревался поскорее вернуть семью в родную деревню на севере Чечни. Я спросил, как будут адаптироваться к жизни на родине его дети, половина которых родилась в Англии; это как будто бы не волнует Умара, который, несмотря на долгие годы изгнания, не отказывает себе в удовольствии плевать на западную демократию (и походя – на евреев), а также и на Россию: «Здесь оппозиции нет. Да и зачем? Люди недовольны? Конечно же, довольны. Когда оппозиция приходит к власти у вас, совсем ничего не меняется. Люди протестуют, и ничего не меняется. Ну и что толку?» Разумеется, кто знает, что думает он на самом деле? Наталья Эстемирова в интервью, снятом в апреле [27] и недавно показанном по телеканалу Arte [28] , предупредила французскую журналистку Милену Солуа: «Люди в Чечне – они боятся, конечно. Даже с иностранными журналистами, даже с вами, они скажут, что уважают Кадырова за то, что он так много сделал и т. д. Они другое говорят со своими друзьями…» Точно так же Вачагаев смеялся надо мной, когда я описывал ему свои разговоры в Чечне: «Они так не думают, они так не считают, не слушай ты их! Чего ты хочешь? Ты хочешь, чтобы чеченец рассказал тебе, что он думает? О-ля-ля! »

Бывший полевой командир, которого я буду называть Хасаном, ездит не на «Камри», а на «Жигулях». Надо сказать, что он никогда не был за границей и даже теперь, много лет спустя после того, как он «вышел из леса», чтобы сдаться, не служит Рамзану, а предпочитает, чтобы его оставили в покое. Таких, как Хасан, на самом деле много. Мой друг Иса рассказал мне историю одного полевого командира, который попросту вернулся к себе домой после того, как закончились основные бои, наверное, в 2001 году. Несколько лет назад его арестовал какой-то рамзановский командир; но, так как у него много братьев, кадыровец испугался, даже не побил его, а в конце отпустил. Как бы там ни было, бывший повстанец решил, что ему в любом случае необходимы гарантии; он вступил в контакт с приближенным Рамзана через священнослужителя. При встрече – имам [29] служил посредником – этот приближенный спросил бывшего повстанца: «Ты похищал людей?» – «Нет». – «Ты убивал чеченцев?» – «Нет». – «Ладно. Русские не в счет. Русских убивали все. А оружие? У тебя есть оружие?» Боевик засмеялся: «Об оружии говорить не стоит». Потом он вернулся к себе домой, где теперь спокойно живет. История Хасана аналогична этой. Это наш общий друг, который вступил с нами в контакт, а Хасан согласился встретиться со мной, потому что он думал, что я был знаком с его братом, врачом, который погиб несколько лет назад в автомобильной аварии (я должен был знать его, я работал вместе с ним в больнице, но, по правде говоря, я его не помню). Спустя несколько часов после того, как я позвонил Хасану, он заехал за мной в отель и подвез меня на террасу, где я пил чай с Умаром. Уроженец селения из окрестностей Шатоя, он воевал на первой войне под командованием Руслана Гелаева; затем он попытался организовать малое предприятие по ремонту электроприборов и как раз начал хорошо зарабатывать, как вдруг разразилась вторая война. Он отправился на фронт со своей бригадой: «Двенадцать ребят – это у нас бригада. Пятеро ребят – это батальон», – а затем, осенью 1999-го, участвовал в обороне Грозного. К ноябрю, за несколько месяцев до падения города и последовавшего затем катастрофического отступления в феврале-марте 2000 года, Хасан тяжело заболел и был эвакуирован в другую постсоветскую республику. Выздоровев, он вернулся на родину и продолжал воевать несколько лет, причем ему помогали прятаться друзья детства, один из которых впоследствии стал высшим должностным лицом в пророссийском Министерстве внутренних дел. Когда его брат, врач, погиб в автомобильной аварии, люди Кадырова начали играть на этом, заставляя его сложить оружие: «У тебя много семей, так что теперь будь разумен». На самом деле у Хасана было две жены, первая в деревне, вторая в Грозном, и у каждой – дети; после смерти брата он в должном порядке взял на себя ответственность за его жен и детей. Наконец, в 2005-м он принял покровительство своего дальнего родственника, рамзановского министра. Ему задали точно такие же вопросы, как и командиру из селения Исы, а затем с него взяли слово, что он никогда не вернется в лес: «И я дал слово, и сделаю все возможное, чтобы соблюдать его». Теперь Хасан спокойно живет со своими двумя семьями благодаря небольшому строительному бизнесу, который позволяет ему кормить всех чад и домочадцев; летом он ремонтирует сельские школы, старые друзья предоставляют ему контракты, а без этого ему пришлось бы платить слишком большую сумму отката. «Я не хочу быть крутым, – утверждает он, используя непереводимое слово, обозначающее тех, кто выставляет напоказ свое могущество и богатство. – Что у меня есть, того хватит». И на самом деле выглядит он совсем скромно, у него небольшие не претенциозные усы и ничем не примечательная одежда; с трудом представляешь его себе в чаще леса, бородатого и обвешанного оружием. Людей из правительства Хасан избегает; однако он согласен с Умаром в одном – в том, что чеченцы, выехавшие за границу – как большинство оставшихся в живых из его собственного подразделения, – должны вернуться на родину: «Человек должен жить на собственной земле». Затем вечером он приглашает нас с Томасом поужинать в компании его друзей в большом, блистающем новизной и почти пустом ресторане, расположенном возле автовокзала в южной части города. Вечерний разговор продолжается за шашлыками и бутылкой московского коньяка: «Вижу, что здесь мы не среди ваххабитов», – шучу я, пока официант в накрахмаленной белой рубашке подобострастно наполняет наши чашечки из огнеупорного стекла. Хасан просит рассказать Томаса, который в феврале 2000 года сопровождал покидающих Грозный боевиков через минные поля, его военные истории – и, в свою очередь, сам рассказывает такие истории, уснащая их собственными характеристиками людей, с которыми он был знаком: «Абдул-Халим [Садулаев, президент сторонников независимости после смерти Масхадова] – вот был парень что надо, честный, золотой парень. Масхадов тоже был честный. Но я не прощаю ему слабость». Тот командир борцов за независимость, с которым я разговаривал в комнате отеля и который был очень близок к Масхадову, говорил примерно то же самое: «Это был порядочный человек, честный человек, но у него не было личной убежденности. У него не было ярких идей, он не был политиком; он просто следовал чужим мнениям. Просто человек попал в эту историю. Вот Дудаев был безусловным лидером. Никто с ним не спорил. А Масхадов – это был один из нас. И все думали: “Почему он, а не я? Почему я должен его слушаться – это его-то?”» Хасан также произнес перед нами длинную речь в защиту многоженства: «Конечно, это им не нравится, моим женам. Но я поставил их обеих перед свершившимся фактом. И все. Мы жили вместе долгие годы. Теперь я по-прежнему отправляю детей на каникулы в деревню к первой жене». Ужин завершился довольно комично: отправившись в туалет, Хасан заметил, что ресторан окружен ОМОНом, заволновался и с тревожным видом заговорил по-чеченски по телефону. «Есть проблема?» – спрашиваю я у его друга, который непрестанно и с недомолвками говорил о том, что нас «прослушивают». – «Нет-нет, просто выпили и не можем садиться за руль». В рамзановской Чечне у водителей, находящихся в состоянии опьянения, не только отбирают права, они подвергаются не только большому штрафу, но и публичному унижению: их снимают на телевидение, читая проповедь о вреде пьянства, и все это попадает в новости по местному телеканалу. В конце концов проблема разрешилась: за Хасаном, припарковавшим машину у ресторана, зашел его двоюродный брат, а Томас, который совсем не пил, сел за руль машины брата Хасана и повез нас в центр города.

Не знаю, на машине какой марки ездит Магомед Хамбиев, теперь ставший депутатом чеченского парламента (от путинской партии «Единая Россия»), но, несомненно, это не «Жигули». Хамбиев, вероятно, самый известный из тех, кто «вышли из леса», став более или менее добровольными союзниками Кадырова. Он был весьма важным командиром, начиная с первой войны, и Масхадов назначил его министром обороны Ичкерии в 1998 году; затем Хамбиев с небольшой группой приближенных продолжал сражаться под его командованием до марта 2004-го. В начале того же года Кадыров-отец, полный решимости добиться капитуляции Хамбиева, похитил около дюжины его родственников и, вероятно, некоторых из них пытал; в конце концов Магомед уступил и сдался. «Тогда я ни в чем не соглашался с Ахмад-Хаджи, совсем не соглашался», – рассказывает он мне в своем небольшом парламентском кабинете, в присутствии одного из советников. Магомед, которого я прежде никогда не встречал, показался мне чрезвычайно усталым; он говорит печальным и искренним голосом, производя впечатление человека, осознающего, что попал в западню – даже если он не может высказать это откровенно. Правда, судить о подлинности создаваемого им образа невозможно: Магомед знает множество иностранных журналистов и вот уже пять лет работает, как политик, на режим Кадырова; у него, конечно, было время вжиться в этот образ. «В некоторых фактах он прав насчет ваххабитства… Я тоже это понимал, но говорил Ахмад-Хаджи: “Я не могу встать на сторону федералов. Если даже ты прав, то я не могу встать на сторону федералов. Потому что я министр обороны Ичкерии и на мне долг лежит. Поэтому я против”. Потом он заявил: “Ты поймешь, Магомед, но поздно будет”. Судьба такая». В 2002 году федералы уже попытались нанести удар по Хамбиевым через их родственников: Магомед рассказывает мне об исчезновении своего брата Али, которого как-то ночью схватили люди в форме и, конечно, убили. Магомед выразительным движением головы отказывается поддержать тему, когда я спрашиваю о тех, кого взял в заложники Ахмад-Хаджи; и я знаю об этом не больше того, что рассказывали тогда в чеченских кругах. Второй брат Магомеда, Умар, министр здравоохранения, который в соответствующие годы всегда представлял Масхадова за границей, публично разоблачил его как предателя; спустя несколько месяцев после гибели Кадырова-отца Рамзан представил Магомеда, который дал подписку о невыезде и жил вместе с Шаа Турлаевым в Центорое, Анне Политковской; ходили разные грязные слухи, говорили, что Рамзан, стремясь добиться его преданности, заставлял Магомеда пытать боевиков – в присутствии Рамзана, – как было принято в те годы. Осенью 2005-го состоялся выход Магомеда на политическую сцену; он баллотировался в чеченский парламент от списка СПС, правой оппозиционной партии, возглавляемой на федеральном уровне Анатолием Чубайсом и Борисом Немцовым. Я истолковал этот выбор как тайное проявление оппозиционности, но Магомед развеял мои иллюзии: «Я намеревался сказать много хорошего об этой партии. Но, когда я стал депутатом, понял, что Чечня их не интересует. И тогда я их покинул, а вновь занялся политикой, когда вступил в “Единую Россию”». Его публичные разногласия с Рамзаном, разумеется, касаются лишь второстепенных вопросов, однако Магомед соблюдает дистанцию: «Если честно сказать… я очень редко бываю у него. Когда какой-нибудь человек приходит ко мне; например, у него есть сын, который хочет вернуться домой из леса; этот человек просит организовать встречу с Рамзаном, и я организую ее… Последнее время я три-четыре месяца не был у президента». Для него от идеи Ичкерии уже ничего не осталось; у тех, кто по-прежнему убегает в леса, «нет идеи… Лозунг у них такой: “До последнего мунафика [30] , до последнего кафира [31] воевать”. А вот я их не понимаю… Сегодня в Чечне любой человек может идти в мечеть. Сколько хочешь – молись, сколько хочешь – намазы [32] делай. Никто тебе не мешает. В каждом селе – несколько мечетей, имамы, имаматы. Никогда не было такой свободы для ислама, даже при Ичкерии… В лесу, наоборот, трудно за ислам бороться. Я же там был, я знаю, как там трудно. Я последние пять лет на войне там жил. Ну, конечно, сложно… Мне этих ребят очень жалко, – добавляет он чуть позже. – Потому что я знаю, что, если он трус, слабый, не мужественный человек, он не пойдет в лес. Он пропадет там. Эти люди, которые там гибнут – а их там много, – как из золота. Мне их жалко. Я их не виню. Ненавидеть их тоже я не могу. Просто они пропадают без идеи, вот так, ни за что. Когда я выступаю, я открыто говорю: “На вашем месте я пришел бы домой. Если завтра вы нам будете нужны, вы не будете нам помогать, потому что, может, завтра, послезавтра вас не будет. Приходите домой. Подождите, потому что это все еще не закончено. Никто не знает, что будет завтра”».

Я не был знаком с Магомедом, но уже давно знал его брата Умара, одного из лучших чеченских хирургов; в 1996-м я регулярно оказывал ему гуманитарную помощь в его полевом госпитале Цоцин-Юрт. После войны Масхадов назначил его министром здравоохранения. В начале 2000 года он выжил при эвакуации грозненской больницы через минные поля, был арестован русскими на несколько недель, они на него оказывали давление, переманивая на свою сторону; затем его освободили после вмешательства Малика Сайдуллаева, богатого московского бизнесмена, который в те годы еще надеялся посоперничать с Ахмад-Хаджи Кадыровым. Долгие месяцы он оставался в родовом селе Беной, оперируя боевиков в своем небольшом госпитале; но, когда давление на Умара Хамбиева со стороны русских вновь возросло, он бежал за границу, где Масхадов сделал его своим основным пресс-секретарем. В последующие годы, когда Умар изобличал российскую политику геноцида на всевозможных международных форумах, я встречался с ним несколько раз, в основном в Париже; его, как и многих, тяготило изгнание, он был не способен выучить какой-либо иностранный язык, но упорно выполнял свою задачу – без реальной надежды привлечь внимание политических инстанций Запада к судьбе чеченцев. Но после гибели Масхадова – а Умару уже не доверяли из-за сдачи Магомеда – он оказывался во все большей изоляции, и в конце концов его уволил Абдул-Халим Садулаев в 2006 году. Он устроился в Риме и попытался восстановить диплом врача, чтобы вести практику в Италии. Весной 2008-го Магомед отправился в Италию с Шаа Турлаевым, чтобы встретиться с помощником Ахмеда Закаева. «К нам в гостиницу пришел сын Умара, и мы, конечно, ночевали у него, – рассказывает мне Магомед. – Когда мы стали рассказывать, что происходит дома, какие изменения и т. д., Умар стал слушать нас. И я понял, что у него есть интерес. Потом в конце я сказал: “Давай поедем домой. Гарантии есть. Если ты не хочешь дома работать, вернешься обратно. Если хочешь дома работать, будешь работать. Что ты здесь будешь делать? Ну ладно, ты станешь врачом здесь. Но ведь не для чеченского народа. Ты – хороший хирург, хороший врач, что ты здесь будешь делать? Давай оперируй там одного человека бесплатно. Это уже твоя победа”. А потом он подумал-подумал и все-таки согласился. Потом несколько раз отказывался. Потом опять согласился. Это было неожиданно для всех». Как с улыбкой описывает мне сам Умар, сидя в своем новом офисе Министерства здравоохранения – с окнами на большой базар Беркат, – Рамзан лично приехал его встречать в московский аэропорт, чтобы дать ему гарантии. «После этого никто меня не расспрашивал о прошлом, ни один фээсбэшник не пытался заставить меня заговорить. При отъезде из Рима я собирался приехать в Чечню на три недели, посмотреть ситуацию. Я не верил ни в какие рассказы о нормализации, я считал, что это пропаганда. Но когда я увидел, как обстоят дела, то поехал к семье и вновь поселился в Беное». По возвращении в Чечню прошлой осенью Умар сделал более 300 операций бесплатно: «Поначалу руки у меня дрожали, потом, когда прошла неделя, они сами привыкли. Ты знаешь, на войне я провел несколько тысяч операций. И руки вспомнили». С политикой для него покончено, а идея Ичкерии – в прошлом. «Для тебя или вообще?» – спросил его я. Он задумался: «Для меня». – «А вообще?» – «Надо посмотреть, как будут развиваться события. В России тоже будет эволюция, будет переход на какую-нибудь другую стадию». За несколько дней до этого Рамзан, который, как говорят, очень уважает профессиональные таланты Умара, назначил его главным хирургом республики и сам приехал в Беной поздравить его. В моем присутствии, пока мы обсуждали его планы реорганизации хирургических учреждений республики, Умар, смеясь, получил первую зарплату, около 10 000 рублей (250 евро) за полмесяца. Но он тоже ездит на «Тойоте-Камри», которая, похоже, представляет собой стандартный подарок Рамзана тем, кто приезжает из изгнания; а если Умар хочет жить здесь, он не может отказываться от подарка Рамзана – отказ был бы немыслим. Спустя несколько дней, в субботу, в компании Томаса и Миши, молодого русского фотографа, с которым мы познакомились в нашем отеле, я поехал к Умару в Беной. Он с гордостью провел нас по своей небольшой больнице, полностью отремонтированной самими врачами, и показал нам операционный зал, где он сделал вторую ампутацию Шамилю Басаеву после того, как у Басаева началась гангрена в ноге, которую разорвало российской миной при отступлении боевиков из Грозного, а затем местный хирург наскоро сделал ему ампутацию; сидя в своем офисе под вставленной в рамочку фотографией двух Кадыровых, Умар долго рассказывал нам, как он сам выходил из Грозного и как его арестовали. У него дома, пока супруга готовила джижиг галнаш , чеченское «царское блюдо», мы играли в бильярд на новом столе, который он поставил себе во внутренний двор – на фоне зеленых, озаренных светом гор. Я обсуждал какие-то вопросы с его сыном, который, получив образование на Кипре, превосходно говорит по-английски: он тоже очень счастлив оттого, что вернулся на родину, откуда уехал еще ребенком; по Европе он вроде совсем не скучает. «Умару – подумал я про себя, уезжая из Беноя, – повезло больше, чем Магомеду; будучи хирургом, он нашел себе нишу в своей специальности и отказался от всякой политической ангажированности, тем самым сохранив дистанцию от режима; его профессия позволяет ему, вернувшись, жить в Чечне, особенно себя не компрометируя».

Если Умар Хамбиев – несмотря на то, что несколько лет ему приходилось носить одежды политика, – всегда сохранял душу врача, то Ахмед Закаев, последняя известная фигура, представляющая Ичкерию (или то, что от нее осталось), никогда не был никем иным, кроме политика – даже тогда, когда выступал в роли командира; и вопрос о его возможном возвращении в Чечню – важнейший из политических вопросов. Закаев, которого много лет финансирует российский миллиардер и оппозиционный политик Борис Березовский, эмигрировавший в Лондон, как и он, – вроде бы не боится выставлять свой образ жизни напоказ. Последний раз, когда я виделся с Закаевым – в 2004 году, – он был в очень изысканной кожаной куртке и носил огромное кольцо с бриллиантами, украшенное гербом Ичкерии; тогда он принял меня в салоне фешенебельного отеля «Дорчестер»; теперь же он носит шелковый итальянский костюм кремового цвета с подобранным в тон галстуком и остроносые ботинки из крокодиловой кожи; он повел меня в клуб «Амбассадор’с», весьма элитарный клуб, расположенный рядом с Гайд-парком; Закаев – член этого клуба. Встреча была организована через английское агентство коммуникации «Шампольон», которое служит ему пресс-секретариатом; однако, несмотря на нашу договоренность, Закаев прекратил нашу беседу, как только прошли краткие полчаса, и оставил мне мало времени, чтобы расспросить о его двойственном отношении к Рамзану. В октябре 2007-го, когда президент сторонников независимости Доку Умаров, решительно отбросив националистическую логику и националистический дискурс в пользу радикального исламизма, объявил о создании некоего «Северокавказского эмирата», Закаев публично порвал с ним и назначил себя премьер-министром (хотя такой пост не предусмотрен Конституцией Ичкерии) и был поддержан горсткой парламентариев – сторонников независимости, которые по-прежнему живут в изгнании. После этого он то и дело откровенно флиртовал с Рамзаном, проводя политику, в которой трудно разобраться – до такой степени, что большинство его недавних сторонников, таких как его правая рука Яраги Абдуллаев или полевой командир Иса Мунаев, один за другим отошли от него; как весьма безжалостно объяснил мне Майрбек Вачагаев, «правительство Ичкерии создано исключительно для того, чтобы придать Закаеву имидж действующего политика». Однако это не мешает Закаеву притязать на общение с Рамзаном на равных: «Произошло разделение труда, – заявил мне Закаев с апломбом, восседая в своем кресле в клубе “Амбассадор’с”. – Сегодня Рамзан Кадыров и другие бывшие ичкерийцы очень интенсивно восстанавливают республику, а мы, со своей стороны, навязываем себя миру как реально состоявшуюся силу». За два дня до нашей встречи Закаев говорил по телефону с Рамзаном и Бай-Али, бывшим муфтием [33] : «Они вдвоем звонили, они говорят: “Ахмед, ты не представляешь, как здесь хорошо. Восстановили республику, восстановили то, то. Ичкерийцы даже не смогли сделать то, что сегодня здесь сделали наши друзья”. А я ему говорю: “Извини, стоп! Кто тебе сказал, что они не ичкерийцы? Пусть хоть один из них скажет, что он не ичкериец!” А они все рассмеялись и сказали: “Аллах акбар, здесь все ичкерийцы”». Рамзан, конечно же, обрадовался бы, если бы Закаев вернулся; это было бы для него колоссальной пропагандистской победой. «Пока я жив, я знаю, что рано или поздно вернусь на родину, – утверждает в разговоре со мной Закаев. – Но мы ищем момента, чтобы вернуться, не потеряв лицо, мы с товарищами». Я узнал, что накануне Закаев возвратился из Норвегии, где тайно встречался с Духвахой Абдурахмановым, председателем кадыровского парламента, ради того, что он называет «предварительными консультациями»; эти консультации продолжались более открыто в Лондоне в августе, и в итоге была принята совместная декларация, в которой обе стороны уславливались об организации всемирного чеченского конгресса – хотя можно задать вопрос: как этот конгресс будет служить сразу и Закаеву, и Кадырову? Закаев даже довел этот циничный балет до того, что категорически заявил, что Рамзан непричастен к убийствам Натальи Эстемировой и Заремы Садулаевой с ее мужем. Хорошо знакомый с Закаевым Умар, помощник Шаа Турлаева, со своей стороны, убежден, что Закаев скоро вернется на родину. Надо сказать, что у Закаева есть одна практическая проблема: русские до сих пор разыскивают его за терроризм, а прокуратура уже несколько раз объявляла, что, если он вернется на родину, его сразу же арестуют; что в его случае никакой амнистии быть не может. Однако никто не сомневается, что если бы Рамзан захотел, то он нашел бы решение. Другой вопрос, наверное, более важный: какое политическое место может занять Закаев в Чечне? Рамзан в своих декларациях повторяет, что Закаев, старый актер – очень хороший артист и что он мог бы подыскать ему место в Грозненском театре; но Закаев – не Умар Хамбиев, и существует мало шансов, что он откажется от лондонского комфорта и от денег Березовского, чтобы работать в театре. Кажется, вопрос о его возвращении – это вопрос цены и гарантий.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.