СОДОМНОЕ КОЛЬЦО

СОДОМНОЕ КОЛЬЦО

Живое, милое сердцу москвича место на Садовом кольце. Тут и ампирные «Провиантские склады», построенные архитектором Стасовым. И под стать ему современное здание АПН, с пресс-конференциями для журналистской элиты. Через улицу, наполненную непрерывным, глазированным течением автомобилей, похожих на тесное стадо ныряющих дельфинов, – издательский центр Международной книги. Металлическая синусоида Крымского моста с рекой, монументом Петра, золоченым Храмом Христа, каруселями Парка культуры. Ты оказался здесь, в суете, в бегущей торопливой толпе, среди газетных и цветочных лотков, и прежде чем нырнуть в теплую гулкую глубину метро, на секунду очнулся. Увидел знакомые с детства фасады, яркое, как желток, солнце на белой стене, серебристый отпечаток ветра на Москве-реке, напоминающий вытканную плащаницу. Восхитился: «Мой город… Моя Москва».

Среди людного тротуара, автомобильных парковок, рекламных щитов и вывесок – козырек над входом, неоновая английская надпись: «Night Club». Обнаженная, из красных светящихся трубок, танцующая женщина. Темное, похожее на пещеру, углубление в стене, наполненное таинственным мерцанием. И если вы сделаете шаг в сторону от сверкающей, дымно-стальной

Садовой, то окажетесь в теплом бархатном сумраке, среди тропических ароматов, шелестов океана, фосфорных точек перелетающих светляков. Вам почудится, что вы оказались в Полинезии, под ночными пальмами, среди оживших полотен Гогена. Привратник, мускулистый, в глазированном трико, с яркими белками и ритуальной татуировкой на выпуклом плече покажется вождем первобытного племени. Благосклонно пустит вас под косматые пальмы, к бамбуковым хижинам, к прелестным островитянкам, которые тут же окружат вас веселой толпой, возьмут за руки, поведут, как желанного гостя, в свои пределы.

И если вы богаты, и ваша плоть полна желаний, и вы утомлены обыденностью жизни, деловым интерьером офиса, коммерческими переговорами, факсами из Тель-Авива и Лондона, надоевшей, неискусной в любви секретаршей, пробками по дороге в коттедж, когда ваш скоростной «Мерседес» залипает в клейком студне слипшихся автомобилей, если вам не хочется в свой трехэтажной особняк, где ждет скучающая, ленивая жена, томящаяся над кипой модных журналов, и огромный «панасоник» с пятьюстами мировыми телевизионными каналами, если все это наскучило, вы придете сюда, в этот ночной клуб, где каждую клеточку вашего грешного тела ждет наслаждение, где исполнят любую прихоть вашего изощренного, ищущего услад воображения. Остров любовных утех, затерянный в океане огромного города, пустит вас в свои кущи и заросли.

Вот яркая, среди тьмы, площадка, в перекрестье аметистовых лучей, молниеносных лазерных вспышек. Жаркая, ахающая и стенающая музыка. Блестящий металлический шест, соединяющий пол с потолком. Вокруг шеста, гибкая, как змея, вьется полуобнаженная женщина. Круговые движения пышных бедер. Всплески длинных ног в хрустальных туфлях. Удары влажного живота о стальную сверкающую штангу. Каждый наклон, то бесстыдный, то полный смущения, должен вызвать мужское вожделение, мучительное и необоримое влечение, любовное сумасшествие, когда, с воспаленными глазами и прилипшими ко лбу волосами опьяненный мужчина готов кинуться на озаренную площадку и целовать большие смуглые груди, натертые до блеска бедра, тонкую ленточку золотистой материи, едва прикрывающей пах.

Другой деревянный подиум, окруженный креслами. Стелется, клубится, ниспадает к ногам зрителей жемчужно-белый туман, по которому проносятся разноцветные, росистые вспышки, слепящие радуги. Музыка, сладостно-тягучая, словно из золотого саксофона изливаются языки душистого меда. И в этом мистическом тумане, в волшебной цветомузыке обнаженные девы, прекрасные, как языческие богини, ласкают полусонного юношу с золотым венком на русых волосах. Он в их власти, они владеют его волей. Нежными прикосновениями парализуют его мускулы. Усыпляющими поцелуями отнимают у него способность двигаться. Скользят над ним, вдыхают в него свои шепоты, оплетают руками. Каждой жилке его обессиленного тела, каждому лоскутку его изнеженной кожи уготовано божественное наслаждение, которое передается зрителям. Со своих кресел подаются вперед, ловят руками плывущий туман, хотят ухватить в нем лунно-мелькающие тела обнаженных красавиц.

Еще одна площадка под балдахином, из которого льется розовый свет. В шатре лучей, на пышном ложе, среди пенящихся материй, две обольстительных женщины ласкают друг друга. В их движениях нежность и неутомимость. Желание продлить утонченную сладость. Искусство получать несравнимое ни с чем наслаждение. Они напоминают то двух больших шелковистых кошек. То сочный сплетенный вензель. То живой, с шевелящимися лепестками цветок. Их соитие подобно танцу. Они проникают друг в друга, как два медлительных влажных моллюска, открывших свои перламутровые раковины в серебристой прозрачной воде. Публика, созерцающая их волнообразные движения, сама чуть заметно колышится и трепещет, словно по ней пробегают сладостная нега и дрожь.

В этом заведении для любовных утех, погруженном в теплую бархатную тьму, среди гротов и таинственных зарослей, вдруг возникают озаренные поляны, над которыми сверкают разноцветные светила и луны. В их мерцании и блеске совершаются языческие игрища и камлания, ритуальные танцы, славящие всесильное плотоядное Божество с красными от поцелуев губами, с мокрой от яростной страсти шерстью, с крепкими копытами, в которых он зажал обнаженную пугливую нимфу. Обнюхивает ее жаркими, вывороченными ноздрями. Наклоняет над ней бычью рогатую голову, увенчанную пучками душистых роз.

Когда на Москву опустились фиолетовые туманные сумерки, и улицы, как водостоки, набитые льдом, отяжелели от застрявших в пробках машин, и на тротуарах стало черно от текущей, как расплавленный вар, толпы, и в синем бархатном воздухе загорелись лимонно-желтые и оранжево– апельсиновые фонари, и по стальным синусоидам Крымского моста побежали прозрачные разноцветные сполохи, и над крышами Садовой, парящая, словно ее нес невидимый дирижабль, засветилась огромная лиловая надпись «Самсунг», – в этот час раннего московского вечера в развлекательное заведение явилась компания друзей, решившая скоротать вечерок в необычной, приносящей отдохновение обстановке.

Вошли в темный туннель, соединяющий утомленный, тяжело рокочущий город с потусторонним экзотическим царством. Мускулистый, в серебристом трико привратник, похожий на циркового гимнаста, вешал в гардероб их влажные плащи и отсырелые пальто. Любезно сгибался перед мужчинами, напрягая литые бицепсы. Осторожно, невзначай, касался дамских плеч, мимолетно прижимался набухшими мощными чреслами. Налетевшие, словно ночные колибри, щебечущие, в прозрачных пелеринах девушки отвели гостей в ресторан. Там был уже сдвинут стол, горели ночники, похожие на китайские фонарики. Девицы протягивали хрупкими ручками тяжелые карты меню. Улыбались перламутровыми ртами. Трепетали перед мужчинами теплыми голыми грудками. Шелестели слюдяными, как стрекозиные крылья, накидками, сквозь которые мерцали набедренные повязки. Легкие, очаровательные, в фосфорно-зеленых волокнах, казались русалками на берегу теплого ночного моря, опутанными светящейся морской травой.

Их было чуть больше десятка, удобно усевшихся в плетеные стулья за длинным столом, в стороне от сияющего светового кристалла, в котором длинноногая женщина вращала круглыми, как две луны, ягодицами с едва заметной ниточкой бус, уходящих в темную глубину ее бедер. Сброшенный лифчик чуть краснел на полу. Она колыхала двумя большими, сливочно-белыми грудями, сжимая ими хромированную стальную вертикаль.

В компании выделялся крепкий крупнолицый мужчина, с седоватым бобриком, в дорогом пиджаке и галстуке, с толстым обручальным кольцом, – полковник милиции, расследующий экономические преступления. Явился сюда после допросов в Бутырке, где терзал не сдающегося, не признающего вину миллионера, пойманного на контрабанде итальянской мебели.

– А здесь очень мило и развлекательно, и нет отрицательных эмоций, – радостно оглядывался он на далекую танцующую красавицу.

Рядом с ним удобно уселась пожилая пышная женщина с лакированной прической, в шелковом платье, открывавшем рыхлую, уже тронутую увяданием грудь, на которой сверкала алмазная брошь, – владелица модного московского ателье, где шили свои туалеты телевизионные звезды, жены министров и олигархов, и несколько раз заказывала вечернее платье жена президента, перед поездкой в Германию и Францию:

– Я знаю модельера, который конструирует «бикини» для эротических шоу. За последние годы он стал баснословно богатым.

Ей отозвался черноволосый, смуглолицый политик, чье красивое молодое лицо часто являлось на телеэкране, убеждая публику согласиться с набором в армию на контрактной основе:

– Как я устал от бестолковых словопрений в Думе и как рад оказаться в обществе добрых друзей, на этом плоту «Кон-Тики», причалившем к берегам Полинезии.

– Миклухо-Маклай знал, куда эмигрировать. Стеклянные бусы и конфетные фантики, а удовольствий на всю жизнь… – Это сказал рыжий конопатый человек с плотной шевелюрой, свалявшийся, как валенок, аналитик из Администрации президента, дающий безошибочные рекомендации о состоянии региональных элит, согласно которым на выборах должен победить угодный Кремлю кандидат.

– Нет уж, стеклянными бусами не отделаешься. Придется это все здесь оставить, – показал толстый, набитый долларами кошелек лысый узкоголовый фирмач, торгующий ювелирными изделиями и золотыми часами, чьи красные сочные губы влажно блестели, а выпуклые розоватые глаза жадно смотрели сквозь очки на танцующее в кристаллическом свете диво.

Две молодые женщины, похожие одна на другую своими пышными прическами, короткими юбками и обилием неприкрытого шелковой тканью тела, засмеялись, ущипнув с двух сторон держащего кошелек богача. Обе убежали из домов, воспользовавшись отъездом за границу своих деловых и богатых мужей, друг которых, ювелирный торговец, решил развлечь скучающих дам.

– Сегодня Юпитер встал напротив Сатурна, а Марс вошел в созвездие Козерога. День не самый удачный для сделок и радикальных решений, но благоприятствующий куртуазным похождениям и обретением новых сердечных партнеров. – Это сказала черноволосая, бледная, с сильным горбатым носом прорицательница, известная в кругах московских богачей и политиков, услугами которой пользовались военные, открывая Вторую чеченскую компанию, адмиралы, стараясь обнаружить причину гибели «Курска», а также министр финансов, старавшийся угадать мировые цены на нефть.

– Я был бы готов возразить вам, сударыня, с точки зрения богословия, осуждающего волхвов, звездочетов и магов. Но для этого не время и не место, – улыбнулся упитанный розовощекий господин с маленькой темной бородой, преподаватель истории Церкви в Духовной академии, чьи глубокие статьи украшали богословские журналы и церковные вестники.

– Здесь нет места спорам. Когда музы танцуют, маги и богословы молчат, – указал бледной стариковской рукой на сверкающую, словно гибкая змея, танцовщицу, трясущийся, очень бледный, с отвисшими щеками и подглазьями профессор, сначала учивший студентов мастерству советской журналистики, а затем, последнее десятилетие, выпускающий кадры для либеральных журналов и телепрограмм, славных своей ненавистью к коммунизму.

– А давайте пожрем, господа! – сиплым голосом сказал рыхлый, в неопрятной блузе, с косматой седой бородой и влажным морщинистым лбом телеведущий программы «Час Свиньи», известный тем, что вместе с Наиной Иосифовной лепил мясные пельмени на домашней кухне Ельцина, призывая зрителей голосовать «не только сердцем, но и желудком».

Тощий американец с ржавой бородкой и синеватыми костяшками пальцев, наблюдающий за свободой слова в России, громко и старательно выговорил:

– Русский стриптиз – это когда женщина постепенно снимает с себя водолазный костюм и остается в одной телогрейке, валенках и ватных штанах. – И американец засмеялся своей необидной шутке.

Официантки, веселые, как дрессированные обезьянки, несли угощения, подавая каждому выбранное им блюдо. Компания друзей жевала, чокалась, гремела ножами и вилками, проливала вино на скатерть, становясь говорливей и радостней. Было подано телячье мясо в гранатовом соусе. Шведская форель в шубе из спаржи. Молочный суп из розовых королевских креветок. Моллюски в соке грейпфрута на перламутровой раковине. Осьминог в лепестках роз. Чесночные грибы в кагоре. Суп из мидий с красным перцем. Птичьи мозги в сухарях. Ноздри медведя с брусникой. Семенники кенгуру с оливковым маслом. Змеиные яйца с печеным луком. Дикая утка, фаршированная заячьей печенью. Клубника в меде. Мороженные плоды манго с имбирем. Засахаренные жуки-плавунцы. Мармелад из листьев алоэ. Варенье из медуз.

Все это шумно поедалось. Несколько рюмок упало на пол. Прелестные служанки меняли блюда, подбирали оброненные салфетки. По столу проносились серебряные зайчики, отраженные от зеркального шара. Вдалеке, созданная из голубых лучей и лазерных вспышек, танцевала гибкая женщина. Служанки сунули в руки гостей затейливые складные книжицы со страницами в виде сердца, с красной надписью «Крези-меню», словно кто-то расписался губной помадой. И все углубились в чтение, не зная, на чем остановить свой выбор, окруженные легкомысленными островитянками.

– Посидеть напротив девушки с раздвинутыми ногами… Однако!.. – хмыкнул профессор богословия.

– Выпивая алкогольный напиток, вы можете «занюхать» сладким местом очаровательной девушки, – хохотнул полковник милиции.

– Измазать гостя сливками и облизать. – задумчиво прочитал ювелирный торговец.

– Танцевать с девушкой, придерживая ее обнаженную грудь! – цокнул языком кремлевский аналитик.

– Свальный грех, – покачал головой известный политик.

– Ну что ж, давайте отдадимся соблазнам, – произнесла черноголовая гадалка, – Грех – пережиток умирающих религий. Галактики и созвездия, цветы и драгоценные камни не ведают греха. Пусть каждый выберет себе «блюдо» по вкусу. Разойдемся, чтобы насладиться, а потом соберемся и поделимся впечатлениями.

Покинули застолье, разбрелись по волшебному острову, по его закоулкам, укромным полянкам и заповедным тропинкам, сопровождаемые легкими девами в прозрачных слюдяных облачениях.

Платным аттракционом с модным названием «За стеклом» решил воспользоваться университетский профессор с факультета журналистики. Обнаженная женщина, ослепительно улыбаясь, уселась в широкое стеклянное кресло, озаренная лучами прожектора. Старик по-собачьи залез под прозрачное седалище. Завертел головой, поднимая глаза вверх. Стал лизать лиловым языком стекло, к которому, как к стенке аквариума, прилепилась сочная розовая улитка. Впился в нее безумным поцелуем, засучил вялыми ногами, бессильно сник на полу.

Молодой политик, ратовавший в Думе за «контрактную армию», уединился в отдельном номере с рослой мускулистой женщиной, облаченной в кожаный лифчик, в кожаные плотные шорты. Перетянутая ремнями, вооруженная хлыстом, она приковала наручником обнаженного политика с специальному кольцу, вмурованному в шершавую стену. Стала его избивать, нанося хлыстом сочные удары. Политик вскрикивал, рыдал, дергался на цепи, жадно целуя протянутую руку своего жестокого палача.

Жены «новых русских» пошептались, полистали «меню» с перечнем игривых услад. Постучали лакированными коготками в полюбившуюся им строчку. Взяли за галстуки сидевших рядом лысого очкастого зла-тоторговца и рыжего, тяжеловесного чиновника президентской администрации. Вывели из-за стола, как двух покорных бычков. Повели в комнату, где стояла огромная пышная кровать с подушками, кружевами, под бархатным балдахином. Совлекли с нетерпеливых, разогретых телес легкие ткани. И все четверо повалились на упругое просторное ложе, свиваясь в змеиные петли, в гибкие мучительные клубки, отражаясь в огромном зеркале, среди туманного блеска.

Профессор богословия, туманно улыбаясь, пощипывая маленькую бородку, отдал себя во власть смуглой восточной красавицы с узкими вишневыми глазами. Она уложила обнаженного гостя на теплый, обрызганный благовониями топчан. Нанесла на его упитанное, в розовом жирке и темных курчавых волосиках тело легкий слой крема. Стала мять, нежно втирать, погружая в профессорскую плоть чуткие пальцы, прижималась к нему своими маленькими теплыми сосками, роняя на него душистые волосы. Профессор томно вздыхал, издавал курлычущие звуки. Не мог раскрыть отяжелевшие от наслаждения веки. Чувствовал, как по его лопатками бегает жаркий влажный язычок. Как вдоль спины, по желобку, скользит струящаяся быстрая змейка.

Милицейский полковник погрузил свое жилистое, костяное тело в перламутровую ванну, наполненную розовой чудной пеной. После дня, проведенного в тюремном изоляторе, среди железистого едкого воздуха, зловонья коридоров, тусклых изможденных лиц, теперь наслаждался, чувствуя, как маленькая ловкая ручка прислужницы скользит по его волосатой груди. Смотрел, как она заносит перламутровую ногу над краем ванны. Как ловко ныряет в пушистую, будто сбитые сливки, пену. Чувствовал ее, словно рядом извивалась глянцевитая самка дельфина, касалась его нежными ластами.

Пышная пожилая модельерша, похожая на императрицу Екатерину Вторую, милостиво улыбалась молодому слуге, который совлекал с нее нарядный туалет, осторожно отстегивал алмазную брошь, освобождал от тесного лифа тяжелую голубоватую грудь с темными запекшимися сосками. Пожилая дама позволяла молодому пажу касаться своих сутулых мягких плеч, опавшего складчатого живота. Поощряла движения его опытных проворных рук, которые настойчиво и нежно вели ее к пышной кровати, опускали в душистую прохладную глубину.

Американский политолог, наблюдавший за свободой слова в России, голый, тощий, в ржавых волосиках на голове, груди и паху, склонился над обнаженной русской красавицей, которая, словно спящая царевна, закрыв глаза, лежала на узком ложе. Тут же стоял серебряный поднос со множеством флаконов, бутылок и тюбиков. Американец хватал туб. Выдавливал его над красавицей, покрывая ее сладкими разноцветными кремами, тягучими вареньями, оплывающими языками меда. Сажал ей на соски смуглые изюминки. Накрывал пупок янтарным ломтем ананаса. Клал на лобок фиолетовую гроздь винограда. Склонялся над ней и, высунув длинный, как у муравьеда язык, слизывал сладкие вензеля. Обсасывал виноградины. Осторожно надкусывал изюминки. А потом упал ржавой бородкой на ее дышащий живот, покрытый сливками и сладким желе. Стал жадно чавкать, глотать, семенить ногами. Повалился на ковер, корчась, разбрасывая вокруг желто-розовые сладкие хлопья. А красавица поставила ему на затылок свою узкую, с красным педикюром, стопу.

Ведущий телепрограммы «Час Свиньи», объевшийся, с изжогой в желудке, оказавшись в маленькой тесной комнатке, снимал с себя мятую, неопрятную одежду. Обнажал свое рыхлое бабье тело, круглый, отвислый таз, жирную безволосую грудь. Комната была в черных обоях, с черным бархатным покрывалом на просторной кровати, с огромным, льдисто сверкающим зеркалом, в котором отражалась его согнутая, с опущенной головой фигура. Он не сразу заметил, что во мраке комнаты находится огромный бритоголовый негр в набедренной повязке, похожий на зулусского племенного вождя. И лишь когда жадно засверкали его белки, огромные, как фарфоровые изоляторы, сочно сверкнул в открытых губах красный мокрый язык, только тогда телекомментатор понял, что он не один в комнате и сладострастно, по-женски, подманивая самца, повел жирными оплывшими плечами.

Гадалка распустила по спине смоляные волосы. Сбросила свой темный, расшитый серебряными звездами покров, оставшись в остроносых туфлях. Встала на четвереньки, отражаясь в трюмо гибкой звериной спиной. Одна из служительниц возложила ей на темя маленький венок красных роз. Другая пахучим вазелином стала растирать ей круглые ягодицы и бедра. Заиграла музыка, марш из оперы Верди «Аида». В комнату, сквозь портьеру ввели серого, в яблоках, осла, чья нервная голова с темной челкой и мохнатые уши были украшены венком алых роз. Осел жадно вдохнул воздух, выворачивая влажные ноздри. Глаза его выкатились и стали сиреневые от страсти. Он натянул ремни ошейника и устремился к стоящей на четвереньках женщине, издавая глухой страстный храп.

Ангел, посланец гневного Бога, летел над ночной Москвой, похожей на огромную светящуюся водоросль, всплывшую из темных глубин океана. Мерцали несметные огненные брызги. Тянулись гибкие, наполненные ртутью, щупальца. Как драгоценные раковины, льдисто светились подсвеченные высотные здания, древние монастыри и дворцы. Ангел летел, осматривая неправедный город, когда-то святой, благодатный, хранивший заповеди великих учений, сберегавший мощи великих пророков и страстотерпцев. Теперь город был осквернен святотатством, был полон клятвопреступников, лжецов, извращенцев. В богатых церквях облаченные в золотые ризы служители освящали греховно нажитые богатства, учили паству повиноваться злу и насилию. Во дворцах, утопая в роскоши, жили злодеи, обокравшие вдов и сирот, отъявшие у народа хлеб, воду и воздух. В министерствах сидели мздоимцы, забывшие о благоденствии граждан, ставшие казнокрадами, расхитителями последнего достояния некогда цветущей и богатой страны. В библиотеках и художественных студиях сидели лжеучителя и псевдопророки, занятые написанием лживых книг и фальшивых картин, прославлявших за деньги богоборцев и узурпаторов. В Кремле, в золоченых палатах, на троне, в горностаевой мантии, сидел маленький, похожий на кузнечика человек, надевший на узкий лоб усыпанную алмазами корону, окруженный льстецами, шутами и карлами, и на его узконосой туфле играл привезенный из Якутии огромный, солнечно-жаркий бриллиант.

Ангел летел над Садовым кольцом, где только что произошла ночная перестрелка, и на асфальте у колес разбитого джипа валялся окровавленный труп и брошенный, с опустелой обоймой, пистолет. Он миновал толпу молодых людей, передававших из рук в руки шприцы с наркотиками, и в их исколотые вялые вены вместе с брызгами сладкого яда вливалась смертоносная неизлечимая зараза. Он миновал сквер, где похожие на лесных зверьков и полевых землероек бомжи и нищие делили дневное подаяние, пили водку и таскали друг друга за волосы. Ангел пролетал над входом в ночной клуб, над которым пульсировала неоновая стеклянная женщина, прикрывавшая пах радужным павлиньим пером.

В ночном клубе, в душном и жарком сумраке, шла оргия. Танцевали в бриллиантовых лучах обнаженные танцовщицы. Мужья менялись женами, уводили их в спальни. Голые, трущиеся друг о друга тела, мужские и женские, напоминали лежбища тюленей, и среди потных, глазированных тел выделялся огромный, натертый до блеска негр, подымавший за ноги златокудрую кричащую женщину. Кого-то истязали, и тот, кого мучили, кричал и просил о продолжении мучений. Бессильный слюнявый старик с мутными, наполненными слизью глазами, смотрел, как у его ног сплелись две юные, похожие на русалок красавицы. Мальчик, напоминавший амура, сидел верхом на старухе, бил ее по жирной спине, и старуха трясла огромными желтыми кулями грудей, ползла и смеялась.

Ангел прилетел в ночную Москву, чтобы исполнить волю гневного Бога и испепелить погрязший в пороках и злодеяниях город. Он направил на площади и проспекты, на золоченые купола и озаренные шпили свои длинные узкие пальцы, с которых готовы были сорваться ослепительные режущие лучи. Огненными лезвиями рассечь на части обреченный град. Превратить в пожары его жилища. Окутать взрывами его небоскребы и храмы. Обрушить в раскаленные ядовитые кратеры его дворцы и притоны.

Ангел был готов исполнить наказ гневного Бога. Его указующий перст стал удлиняться, словно луч синего ночного прожектора. Скользнул по ночному окну, за которым, в бедной квартире, босая, в ночной рубахе, стояла на коленях молодая женщина и молилась иконе Богородицы. Это была вдова моряка-подводника, утонувшего в океане вместе с огромной атомной лодкой. Рядом в колыбели спал ее малолетний сын. Молодая женщина молила Богородицу, чтобы та сберегла ей сына, чтобы страшная доля его отца, погибшего среди огня и черной воды, миновала ее любимое чадо. Еще она молила, чтобы муж услышал ее, и свершилось чудо, и они вместе оказались на летнем лугу, среди колокольчиков и ромашек, и она снова сплела ему бело-желтый, душистый венок. Еще она молилась о Родине, верно служа которой, погиб ее муж. О России, о которой он написал ей стих в своем последнем письме, перед уходом в опасное плавание.

Ангел услышал ее молитву. Прочитал на ее губах бессловесный стих. Жестокий синий лазерный луч, вспыхнувший на острие пальца, погас. Москва была спасена. В ней оставались праведники. На их хрупких плечах, тихих молитвах, невидимых миру слезах держался огромный, утопавший в пороках и преступлениях город.

Среди ночи, когда посетители «найт-клуба», опустошенные, не имевшие сил подняться из-за столов, чтобы вновь и вновь предаваться безумным игрищам, ближе к утру, когда сами стены, потолок, бутылки на столах, лица, обнаженные шеи и груди покрылись бисером ядовитого пота, вдруг вспыхнул на эстраде яркий свет. В освещенном конусе появился человек, облаченный в красную косоворотку, чернобородый, стриженный под горшок, с пробором посреди намасленной головы. Радостно и свирепо сверкнул белками, простучал по помосту черными начищенными сапогами, и все узнали в нем Григория Распутина, царского любимца, прорицателя и любодея. Он стучал каблуками, бил в тугой звенящий бубен, постепенно превращался в огромного босоногого мужика, державшего в мускулистых руках блестящий топор, с напяленным на голову балахоном, сквозь который в прорезях сверкали жестокие глаза палача. Палач играл топором, напрягал мускулы, шлепал по доскам босой толстопалой стопой. И вдруг превратился в хрупкого Арлекина с набеленным лицом, печальными, опущенными книзу губами, в белом шелковистом трико, с костяным расписанным веером. Мучительно изгибался в лучах. И вдруг превратился в гимнаста, стройного, прекрасного, с мускулистым голым торсом, вьющимися смоляными кудрями, того, что стоял при входе, принимал у гостей пальто и шляпы. На его плече красовалась таинственная звезда, окруженная волшебными письменами. Красные свежие губы жарко дышали. Он вскинул вверх напряженные руки, из которых посыпалось золото. Его чресла взбухали. На лбу, прорывая кожу, вырастал бриллиантовый рог. Гости, восхищенные представлением, вставали с мест, тянулись к помосту, ожидая для себя новых сладострастных забав. И по мере того, как приближались к атлету, превращались в свиней. Мохнатое, хрюкающее, клыкастое стадо металось среди столиков, опрокидывало стулья, толкало мокрыми рылами испуганных визжащих прислужниц. Хозяин заведения гнал их железным жезлом к выходу, изгонял из заведения на Садовое кольцо.

Стадо, тесно сбившись, с ревом и хрюканьем, вздыбив волосяные загривки, пробежало по Садовой до метро «Парк культуры». Пронеслось мимо Крымского моста к Фрунзенской набережной. Прокатилось зловонным комом вдоль гранитного парапета. Свиньи, одна за другой, крупными прыжками, поджав передние ноги, кидались в реку, тонули в ней, оставляя на текущей воде круги отражений. И рулевой на ночном буксире, перевозивший щебень для строительных работ, испуганно протер глаза, глядя на черных, падающих в реку животных.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.