Глава XIV Церковь и общество

Глава XIV

Церковь и общество

Бегбедер: Я хотел бы коснуться тем, отношение к которым великого Божьего Дома, слишком часто консервативного, кажется мне безнадежно устаревшим. В свете эволюции общества – можно сказать, стремительно-неуклонной, безудержной – каковы ответы Церкви на вопросы о зачатии в пробирке, абортах, регулировании рождаемости, презервативах, генетических манипуляциях, сексуальной свободе, эвтаназии и т. п.? Только не отвечай мне цитатами из булл Иоанна Павла II – у него, как мы видели, планетарная позиция, а ты попробуй ограничить нашу дискуссию западной точкой зрения.

Скажи мне, во-первых, как ты смотришь на неразрывную связь между полом и репродукцией. Следует ли заниматься любовью только с утилитарной целью, ради продолжения рода?

Ди Фалько: Продолжение рода – одна из целей брака, но смысл сексуальных отношений не только в этом. Для каждого из супругов это еще и способ выразить другому свою любовь. Доказательство можно видеть в том, что Бог (кто-то скажет: природа) создал периоды, когда оплодотворения не происходит.

Бегбедер: Это доказывает, что «природа хорошо устроена», но если благая природа всегда права, то мы приходим к маркизу де Саду, которому она диктует все известные нам крайности.

Ди Фалько: Здесь снова человек стоит перед свободным выбором. «Можно» еще не значит «нужно». Нужно ли осуществлять все, что позволяет наука? Иметь ребенка сегодня стало считаться нашим правом, и когда тело не отвечает этому требованию, мы настаиваем. Но упорство не должно переходить в исступленную неразборчивость в средствах. Мы видим, что в эту сторону уводит клонирование. Не заходя так далеко, в наши дни некоторые родители решают, какого пола будет их ребенок. Они бы заказали вдобавок, чтобы младенец был белокурый с голубыми глазами или темноволосый с зелеными, если бы только могли выбирать по каталогу, как выбирают вещь, куклу. Планирование согласно вкусам. Тебе должно быть понятно, что Церковь, не будучи реакционной, призывает к осторожности.

Бегбедер: Вот когда человек принимает себя за Бога! Вместе с тем, если чудеса прогресса науки предоставляют в наше распоряжение экстремальные методы, это происходит благодаря Богу, разве не так? Отсюда вопрос: Бог – за клонирование человека?

Ди Фалько: Не могу ответить за Него, но мне трудно представить, чтобы Бог одобрил подобную манипуляцию. К счастью, человеку еще не удалось осуществить это клонирование. Скажем со всей ясностью: для христиан речь идет о преступлении против рода человеческого.

Церковь не высказывается против развития науки в принципе – наоборот; но она предостерегает людей от потенциальной опасности их изобретений. Церковь не накладывает свое окончательное вето на генетические манипуляции, и в частности, на оплодотворение в пробирке. Она ставит перед обществом вопрос о риске, связанном с игрой в ученика чародея. Сколько проведено экспериментов без учета всех последствий?

Бегбедер: Значит, Церковь проповедует выжидательную тактику, застой?

Ди Фалько: Нет, осторожность! Возможно, таков ее долг: иногда надо притормозить безумную, слепую гонку человека за прогрессом. Церковь руководствуется уважением к природе человека. Возникает масса вопросов: например, при оплодотворении в пробирке среди вопросов совести, стоящих перед врачом, есть и проблема лишних эмбрионов. Что с ними делают? Следует ли уже на этой стадии рассматривать их как человеческие существа? И у кого есть ответ на этот вопрос? Раз мы этого не знаем, Церковь предпочитает рассматривать эмбрион с момента зачатия как человеческое существо и рекомендует относиться к нему с уважением. Вот почему Церковь отвергает аборт.

Бегбедер: Сколько детей рождается против воли родителей? Частенько в таких случаях это не подарок ни для новорожденного, ни для взрослых. Я за аборты – конечно, в умеренных масштабах. Не стоит злоупотреблять ими, как и другими полезными вещами.

Ди Фалько: «Полезными вещами»? Ты так легко говоришь об этом, потому что ты мужчина. А как переживают аборт молодые женщины? Какой след в душе матери оставляет такое вмешательство? Ты говорил, что священники иногда высказываются о том, чего не знают. Что касается аборта, нам приходится выслушивать исповеди женщин, которые это пережили и еще долгое время спустя продолжают страдать. Среди тех, кто доверяет нам свои проблемы, не всех можно назвать столпами Церкви; однако, не зная, как справиться с нравственной болью, которую они все еще носят в себе (в том числе и в теле), женщины обращаются к священнику, стремясь облегчить свою совесть.

Ни одна женщина не идет на аборт с легким сердцем. Часто она оказывается страшно одинокой, когда ее постигает это тяжелое эмоциональное потрясение. Конечно, бывают тяжкие обстоятельства, отчаянные ситуации – например, насилие, и тогда Церковь с состраданием принимает тех, кто прибегает к этой печальной крайности – аборту, но все же его не одобряет.

Бегбедер: В жизни нередко приходится выбирать одно из двух зол, и, я думаю, многие женщины рады, что сделали аборт, что у них нет ребенка, которого они не хотели. Я против позиции Церкви, которая негласно поддерживает активную борьбу против абортов, иногда принимающую жестокие формы. В США, да и во Франции, и в других странах Европы эти активисты дежурят у оград клиник и больниц и указывают пальцем на женщин, попавших в трудное положение, хотя никто, кроме них самих, не вправе судить о том, что они должны делать.

Ди Фалько: И я, как ты, не одобряю группки, которые, ссылаясь на позицию Церкви (независимо от конкретного повода), прибегают к насилию. Но это второстепенно по сравнению с сознательно вынесенным смертным приговором зародившемуся человеческому существу, которое никогда не появится на свет, – а ведь такое могло бы произойти с тобой или Хлоей. И неодобрение Церкви в этом отношении понятно: уважение к человеческой жизни для нее нерушимо. Невозможно разделить общество неродившихся на две категории: первые имеют право жить, а вторые должны быть уничтожены. Однако я хочу уточнить, что Церковь не осуждает тех, кто делает аборт. Она старается помочь женщинам, которым нужна такая помощь, – принимает их, оказывает им психологическую, духовную и материальную поддержку.

Бегбедер: Послушай, чтобы разрядить атмосферу, я, в свою очередь, расскажу анекдот, конец истории тебе понравится.

Один из моих приятелей, будучи студентом, придумал хороший способ подзаработать на карманные расходы. Раз в неделю он ходил сдавать сперму в банк, получая за это вознаграждение. Что называется, сочетал приятное с полезным! Однажды он решил увеличить доход и стал сдавать продукт своего одинокого удовольствия дважды в неделю. В течение двух лет он продолжал обогащаться, особо не задумываясь. Однако внезапно им овладело любопытство, и он спросил у одного из тамошних врачей, что стало с его приношениями. Врач отказался отвечать. Поскольку мой приятель с каждым визитом все больше настаивал, врач в конце концов сообщил ему, что он оплодотворил более двухсот женщин и произвел на свет сто тридцать четыре ребенка!

Ди Фалько: Вот это да! Сто тридцать четыре ребенка – и он никогда их не узнает! Какой была его реакция?

Бегбедер: Он был глубоко потрясен и немедленно отказался от этого источника доходов. Затем у него возникли серьезные проблемы с психикой, он лежал в психиатрической больнице и т. д.

Вот, в поддержку твоего мнения, пример отклонения, ставшего возможным благодаря науке.

Что отвечает на это Церковь?

Ди Фалько: Нельзя не считаться со страданиями, которые испытывает женщина, желающая иметь ребенка. Она физиологически призвана быть матерью, и невозможность родить причиняет ей боль. Но все же Церковь остается противницей этого способа зачатия, пока неизвестны в полном объеме последствия столь бесчеловечной операции, как искусственное оплодотворение.

Бегбедер: В «Элементарных частицах» Уэльбек формулирует теорию – можно сказать, научно-фантастическую, но приближенную к возможностям науки. Клонирование способно сделать нас бессмертными, пишет он. Разумеется, это спорно: идея заключается в том, что человек подвергается клонированию и переносит свою память на некоторый жесткий диск, а затем все события его жизни реимплантируются в новое тело. Если бы все это действовало, люди стали бы бессмертными. Вот одна из последних утопий человека: уничтожение смерти. Это нанесло бы немалый урон бизнесу Церкви.

Ди Фалько: Что уж говорить о пенсиях! Сюжет Уэльбека – из области бреда или, как ты сказал, научной фантастики. Нет ли у тебя вопросов не столь абсурдных?

Бегбедер: Не знаю, насколько менее абсурдно быть одновременно противником абортов и презервативов.

Ди Фалько: Ты прекрасно понимаешь, что доводишь до карикатуры мнение Церкви по поводу презервативов. С тех пор, как появился СПИД, оно не сильно изменилось. Мы еще вернемся к этому вопросу. В отношении противозачаточных средств позиция Церкви последовательна: она отстаивает права жизни и выступает против искусственных способов регулирования рождаемости.

Бегбедер: Она также противница нищеты, которую влечет за собой, в частности, перенаселение?

Ди Фалько: Да, но Церковь говорит, что для решения проблем есть другие пути, помимо ограничения количества детей в семьях под тем предлогом, что в бедных странах население растет слишком стремительно. Регулирование рождаемости – не способ покончить с нищетой. Обществу богатых стран также есть над чем задуматься.

Возьмем для примера Африку. Сегодня весь мир – свидетель гибели этого континента. Надо громко, во всеуслышание признать: Африка вымирает. Церковь напрямую сталкивается с жестокой реальностью, потому что она ведет практическую работу на местах. Надо отдать должное монахиням и монахам, которые всецело посвящают себя помощи африканцам, живущим среди болезней и войн. Но кого заботит континент, который гибнет от СПИДа и голода, превращается в пустыню? Кто этим обеспокоен, кто предпринимает хоть что-нибудь?

Бегбедер: Извини, но когда папа проповедует запрет на презервативы, он, по-твоему, содействует борьбе со СПИДом?

Ди Фалько: Оставь в покое папу и не приписывай ему того, чего он никогда не говорил! Ты показываешь тем самым, что и тебе задурили голову определенные СМИ, которые приписывают Церкви те или иные высказывания. Неужели и ты попадаешься на удочку, бездумно веря почерпнутой где попало информации? Папа никогда не говорил о презервативах. На местах, а именно в Африке, монахи и монахини рекомендуют мужчинам и женщинам, имеющим внебрачные связи, пользоваться презервативами.

Что касается смысла высказываний папы, хочу напомнить: его роль – выразить идеал христианской жизни. Затем идеал приходится применять к конкретным ситуациям. Не только в Африке. У нас нет ни одного священника (разве что это человек крайне ограниченный), который, беседуя с молодым человеком, ведущим беспорядочную жизнь, не посоветовал бы ему предохраняться. Если наша жизнь не соответствует идеалу, путь к которому указывает Церковь, в условиях СПИДа нельзя поощрять поведение, которое не назовешь иначе как преступным или самоубийственным.

Бегбедер: Итак, предписывая нравственность в принципе, невозможно игнорировать реальность. Я усвоил этот урок!

Ди Фалько: Папа указывает нам самый верный путь к Христу, но если есть препятствия, их надо обходить.

Бегбедер: В этой связи хочу вспомнить светские неправительственные организации.

Они не конкурируют с вами – например, на африканском континенте?

Ди Фалько: Монополии на помощь бедным быть не может. Чем больше гуманитарных акций, независимо от их источника, тем лучше. Но вот что неизвестно обществу: пожертвования католиков на благотворительную деятельность весьма значительны. Позволь привести несколько цифр, относящихся к основным организациям. «Католической помощью» в 2001 году получены пожертвования в сумме 79 миллионов евро, Католическому комитету по борьбе против голода и за развитие в 2002 году пожертвовано 35 миллионов евро, а Папское миссионерское благотворительное общество ежегодно собирает во Франции более 8,5 миллиона евро и использует их на гуманитарные акции.

Между тем ни одно из средств массовой информации об этом не сообщает – быть может, они считают, что проявлять такую щедрость для христиан в порядке вещей.

Бегбедер: Примем к сведению. Я хотел бы воздать должное Церкви за ее мужество: она никогда не занимается демагогией – это, по крайней мере, следует отметить. Она не стремится говорить то, что понравилось бы обществу, и такой образ действий мне по душе. Я полагаю, не стоит требовать от Церкви, чтобы она слепо приспосабливалась к современным нравам, обязательно их принимая, но в то же время – повторяю – я убежден: не лишним был бы Третий Ватиканский собор, который пересмотрел бы ее позиции по ряду пунктов – таких, как целибат священников, презервативы, регулирование рождаемости и аборты.

Что касается попыток манипулирования будущим ребенком, границы этого понятия довольно-таки размытые. Когда женщина хочет завести ребенка для себя – ты знаешь песенку Гольдмана[55]«Она родила малыша сама», – для начала она подбирает отца. И останавливает выбор на мужчине, который соответствует ее пожеланиям относительно светлого или темного цвета волос, роста и прочих качеств. Потом она определяет подходящий момент, полгода соблюдает безнатриевую диету, чтобы иметь больше шансов родить мальчика, перестает принимать противозачаточные пилюли, убеждает мужчину не пользоваться презервативом и т. д. Где начинается манипулирование процессом? Где оно кончается? И что думает об этом Церковь?

Ди Фалько: Позиция Церкви может показаться непреклонной, жесткой: она говорит, что никто не имеет права решать вопрос о жизни и смерти человека. Таков общий принцип. Но когда конкретные люди – члены Церкви, оказываясь в трудном положении, идут к священнику за советом, он должен помочь им с верой преодолеть сложившиеся обстоятельства.

Бегбедер: Известно, что Церковь отвергает клонирование, и это меня радует, но как обстоит дело с трансплантацией? Я говорю не о пересадке фаланги пальца или руки, но, допустим, о пересадке сердца. Я слышал, что в Соединенных Штатах один человек, которому сохраняли жизнь в ожидании донора, получил сердце своей девятнадцатилетней дочери. Это поразительно! Он выжил ценой смерти собственного ребенка!

Ди Фалько: Церковь одобряет трансплантацию, если она служит спасению другой жизни.

Бегбедер: Иногда это похоже на манипулирование телом.

Ди Фалько: Это несопоставимо.

Бегбедер: А искусственное продление жизни больного средствами медицины, а эвтаназия? Дело не в том, что мне нравится быть ультраанархистом, но скажи: зачем упорствовать, отсрочивая смерть любой ценой? Когда врачи знают, что больной страдает и он обречен, что его самого и близких ожидает лишь трагедия угасания и постоянная боль, откуда берется уверенность в том, что Богу угодно заставить десять лет страдать этого человека – парализованного, прикованного к постели, с торчащими отовсюду трубками? Не говоря уже о крайних мерах, нельзя ли одобрить хотя бы прекращение лечения?

Ди Фалько: Церковь не поддерживает продление жизни больного любыми средствами. Однако она возражает против эвтаназии. Ответ тот же: это открывает брешь. До каких пределов позволительно идти? Как определить жесткие рамки для принятия такого решения и как гарантировать, что злоупотребления будут исключены? Известно, какие ужасы замышляются порой в некоторых семьях у одра обреченного больного.

Бегбедер: В Голландии, где узаконено право на эвтаназию, решение принимает больной, а не его родственники.

Ди Фалько: Один врач, работающий в отделении паллиативной терапии, недавно рассказывал мне, как может меняться мнение больного, сохраняющего ясное сознание, который требует, чтобы его конец был ускорен при наступлении невыносимых мучений. Нередко тот же больной, когда приходит час, цепляется за жизнь и отказывается от своих требований. Больной не всегда в состоянии принять решение, и когда он просит положить конец его жизни, разве это не означает скорее мольбу о том, чтобы облегчили его страдания? И если врачу удалось помочь пациенту, думаешь, тот будет настаивать на своем требовании?

Перейдем к нравственному аспекту и задумаемся над главным вопросом: имеем ли мы право сознательно положить конец жизни человека, даже если он неизлечим, обречен и страдает, – прямо или косвенно вызвать его смерть, предваряя естественную кончину? Именно так ставит вопрос Церковь. И отвергает эвтаназию, ибо первый долг христианина – облегчать страдания, поддерживая жизнь до последнего мгновения. Эта неимоверно трудная миссия и доверена врачу. Конечно, технически ему было бы проще умертвить пациента; но если разрешить эвтаназию, какие отношения установятся между больным и врачом? Какое доверие может питать пациент к человеку, от которого зависят его жизнь и смерть?

Каждый человек должен иметь право прожить и свою жизнь, и свою смерть. И долг врача, родных, близких – быть рядом с больным, подготавливать его к смерти, бороться со смертью, пока не придется ее принять, когда она наступит естественным образом.

Итак, «нет» – эвтаназии, «нет» – искусственному продлению жизни любыми средствами. Уход за умирающим, облегчение его последних мгновений – вот что мы безоговорочно поддерживаем.

Бегбедер: Впервые в истории человечества людям наконец выпадает возможность выбрать момент рождения ребенка и час собственной смерти. По-моему, это прогресс, и я собираюсь поразмыслить над составлением завещания.

Но прежде задаю себе такой вопрос: не обратиться ли мне к пластической хирургии. Например, в детстве у меня были оттопыренные уши, и мне сделали небольшую операцию. Мне это очень помогло, в отличие от принца Чарльза.

Ди Фалько: По этому вопросу Церковь никогда не высказывалась.

Бегбедер: А надо бы. То, что может казаться пустяком, не так уж безобидно. Сегодня пластическая хирургия имеет тенденцию превращать людей в клонов: у всех одинаковые носы, рты, груди и подтянутая кожа лица. Человек и в этой области делает выбор, не желая подчиниться природе.

Ди Фалько: Когда можно исправить форму ушей ребенка, желательно это сделать, чтобы он не стал объектом насмешек. То же касается людей, страдающих из-за физического недостатка или какой-то анатомической особенности, превратившейся для них в проблему. Другое дело – заявить: хочу быть копией такой-то звезды или стандартным воплощением канонов красоты.

Бегбедер: Да, но меня удивляет, что эти превращения так мало тебя волнуют. В наши дни миф о Франкенштейне стал руководством к действию для многих врачей, и они берут на себя миссию природы или Бога, перекраивая человека по желаемому образу и подобию. Когда они изменяют лица, форму губ, омолаживают женщин и мужчин, за этим стоит отказ от старения, то есть от естественного процесса.

Ди Фалько: Так можно обмануть окружающих, даже самого себя, но природу-то не обманешь. Если человек прибегает к операциям, потому что лихорадочно ищет возможности отодвинуть последний рубеж, если им движет патологическая потребность, как бедной Лоло Феррари,[56] я не могу быть «за»; но если такая операция способна кого-то осчастливить, почему бы нет?

Бегбедер: Трисомию зародыша выявляют с помощью амниотической пункции. Официально принято назначать женщинам это обследование, и в случае, если в хромосомном наборе плода оказывается три идентичных хромосомы вместо пары, женщина принимает решение прервать беременность, то есть сделать аборт, уничтожить вынашиваемого ребенка. Общество, по сути, выбраковывает тех, чье появление на свет нежелательно, и через несколько лет эта категория человеческих существ исчезнет. Так что это: прогресс или нет?

Ди Фалько: Ученые и деятели Церкви расходятся во мнениях о том, на какой стадии развития можно говорить о человеческом существе. С момента зачатия? Через несколько недель? Я не могу согласиться, что такой отбор прогрессивен для человечества. Мне хорошо известны случаи трисомии, случаи с детьми, отстающими в развитии, – они есть в моем близком окружении. Я имел возможность наблюдать, как они развиваются, как родители несут это, казалось бы, тяжкое бремя (на деле их привязанность к такому ребенку часто сильнее, чем к другим детям), как они окружают его заботой, помогают ему расти, делать успехи. Поэтому в принципе я не могу согласиться с идеей аборта даже в отношении таких детей. Но снова замечу: легко нам говорить, ведь ни ты, ни я не пережили подобного. Ответ могли бы дать семьи, которых прямо касается этот вопрос. Однако когда их спрашивают, более 90 процентов говорят, что не жалеют о том, что не прибегли к аборту.

От этого способа отбора у меня мороз по коже. Где здесь начало, где предел? Нужно ли в таком случае допускать рождение плода с симптомами нанизма[57] и т. д.?

Стремление к генетическому улучшению рода человеческого путем дородового отбора противоречит самым глубоким моим убеждениям, как и убеждениям Церкви.

Бегбедер: Оно сродни страшной нацистской теории, выведенной из достижений евгеники. И в конечном счете, уничтожая генетически анормальные зародыши, не принимает ли тем самым общество, пусть неявно, некую soft[58] форму той же теории, одобряемую огромным большинством?

Сам я признаю: было бы не вполне честно утверждать, что я категорически против такой селекции. В принципе это кошмар. В то же время у меня есть Хлоя, и я совсем не хотел бы, чтобы она была инвалидом.

Ди Фалько: Я не бросаю камень и не сужу тех, кто поддерживает вмешательства, касающиеся зародышей с пороками развития, потому что, говоря откровенно, если бы я столкнулся с таким случаем, зачав ненормального ребенка, не знаю, что бы я решил.

Бегбедер: Вероятно, наука позволяет человеку двигаться к прогрессу, и нас все же восхищают достижения науки и улучшение жизни – жизни, которую ты защищаешь и которая улучшается день ото дня благодаря науке. Если Бог есть и Он создал мир, то Он создал и науку.

Ди Фалько: Церковь не отвергает прогресс при сохранении уважения к достоинству человека.

Бегбедер: Завершая главу не столь серьезной темой, я хотел бы коснуться отношения Церкви к браку и супружеской верности.

Ди Фалько: Седьмая заповедь: «Не прелюбодействуй».

Бегбедер: Вот именно. В мире сексуальной свободы Писание и Церковь в этом отношении тоже совершенно устарели. Не знаю, сколько раз я должен буду прочитать «Богородице Дево» и «Отче наш», но и у самых благонравных людей понятие верности, как правило, не в почете. Оно актуально менее чем когда-либо. Я даже сомневаюсь, человечно ли это понятие. Да, человечно ли требовать от кого бы то ни было всю жизнь заниматься любовью с одной и той же особой? Это трудно, независимо от того, состоит пара в браке или нет. Супружеская верность – принцип другой эпохи, придуманный мужчинами: им нужна была уверенность в том, что они действительно являются отцами детей, которых рожают их жены. То же самое с браком: он позволял – а часто и в наши дни все еще позволяет – мужу держать жену взаперти и в полном подчинении. Одного мужчины не предусмотрели: придумав эту систему, они держат взаперти и самих себя.

Что касается верности, я, пожалуй, сторонник идей 1968 года, анархист. Думаю, что двое могут любить друг друга, уважая обоюдную свободу.

Ди Фалько: Почему же ты женился?

Бегбедер: Потому что это красиво.

Ди Фалько: Ты считаешь, что принятие обязательств перед Богом и перед мэром способствует долговечности союза?

Бегбедер: Это открытое признание в любви и одновременно восстание против индивидуализма и эгоизма в окружающем мире. Когда женятся в таком состоянии духа, как я, брак оказывается чуть ли не революцией.

Ди Фалько: Это и форма публичного заявления о своей любви, о том, что вы хотите вместе идти по жизни, готовы делить радости и испытания. Что твоя цель – не столько добиться собственного счастья, сколько способствовать счастью того или той, кого любишь. Пойду дальше, хотя тебя это может удивить: для христиан брак означает еще и заботу о призвании любимого человека – его призвании к святости. Задача трудная, но она нисколько не устарела. Прекрасный пример тому – пожилые пары, которым удалось пройти сквозь все жизненные испытания и сохранить свежесть своей любви! Не могу согласиться с тобой, когда ты разделяешь любовь и сексуальность. Для нас, христиан, одно от другого неотделимо. Любовь – это не поиски эмоций, удовольствия, а желание блага для другого и стремление сделать ради этого все. Разве моя жена будет счастлива, узнав, что я сплю с другой? Разве таким образом я укрепляю наш союз, нашу семью, нашу любовь? Церковь считает (и доказательство тому – прочные браки, христианские и нехристианские): верность может способствовать расцвету личности, вполне возможно повторить миллион раз одному и тому же человеку: «Я люблю тебя». Когда тебе удается отказаться от самого себя ради другого, в этом и состоит подлинная свобода.

Бегбедер: Разумеется, чудесно соединить двух людей, но хорошо бы и позволить им расстаться. Некие зоны сексуальности без любви возможны, в этом случае половой акт – просто приятный эпизод, незначительный и без серьезных последствий.

Ди Фалько: Как для мужчины, так и для женщины?

Бегбедер: Конечно. Свобода – одно из завоеваний 60-х годов, не следует его терять.

Ди Фалько: Я задам тебе один вопрос – пусть это всего лишь игра воображения: как бы ты отнесся к неверности твоей жены?

Бегбедер: Полагаю, можно любить женщину настолько, чтобы не возражать, если она захочет получить удовольствие в другом месте. Если бы это принесло ей счастье, я тоже был бы счастлив. Может, я легкомыслен, но, по-моему, требование верности влечет за собой фрустрацию и ревность, две разновидности страдания, которые представляются мне лишними. Любви и уважению к другому это не помешало бы.

Все усложняется именно из-за того, что Церковь требует верности, а это неизбежно порождает грех – адюльтер.

Ди Фалько: Церковь не путает верность и собственнические чувства. Я вижу такой образ: горсть песка – чем больше хочешь захватить, чем сильнее сжимаешь руку, тем меньше песка удерживаешь в кулаке.

Умение жить в любви со свободными руками – вот что укрепляет союз.

Бегбедер: О!

Ди Фалько: Я понимаю, что человек слаб, и не питаю иллюзий по поводу семейной жизни. Готовя молодых людей к вступлению в брак, я, конечно, напоминаю им об обязанности хранить верность. Как правило, они со всей искренностью откликаются на это. Однако помню одну драму: новобрачная сбежала с лучшим другом жениха через два дня после свадьбы. Брошенный юноша, считая это предательством, не сумел справиться с переживаниями и покончил с собой. Разумеется, я не сужу…

Бегбедер: А вот я сужу, и мое суждение выходит за рамки этого ужасного случая. По какому праву нам навязывают нелепые узы нерушимой верности, невыносимые для порывов сердца и плоти? Я рекомендую смотреть на брак трезво. Я женился как реалист, что не мешает мне быть романтиком. Церемония, пышность, друзья, рис, выезд в лимузине… все эти приманки для мечтательного воображения на самом деле не более чем предрассудки, которые нам внушили. Мой второй брак взволновал меня больше, чем первый.

Нас было восемь человек в мэрии Шестого округа… В твоей трагической истории невеста не смогла пренебречь буржуазными условностями. Ей сделали предложение – с кольцом, коктейлем и венчанием в перспективе… Она не устояла, а тем временем начала осознавать, что любит другого. На свадьбе ей открылась ее настоящая любовь. Я нахожу этот поступок достойным великих произведений, хотя некоторые, должно быть, кричат о грехе.

Ди Фалько: «Все благодать, даже грех», – сказал Блаженный Августин.

Бегбедер: Действительно, вначале он уклонился от правильного курса.

Ди Фалько: Внесем ясность: он хочет сказать, что грех способен привести к Богу, даже если человек от Него отвернулся, и, даже вступив на путь греха, можно обрести благодать.

Бегбедер: В самом деле, единственная польза этой заповеди – создание романических ситуаций. Воздаю должное Священному Писанию и Церкви, которые снабдили писателей баснословным капиталом: супружеской изменой. Я написал книгу «Любовь живет три года». Быть с одной, а любить другую – в такой ситуации я оказывался не раз. Сильная вещь – запретная страсть, нарушение всех табу. Определенно, любовь к запретному, тяга к адюльтеру, лучшему из всех афродизиаков, вынесены мной из католического воспитания. Чувство греха, внушаемое нам Церковью, в конечном итоге обостряет наслаждение, которое мы испытываем, нарушая запрет.

«Не прелюбодействуй!» Я бы не стал взрослым,[59] не преступив эту заповедь.