III

III

КАЗАНОВА

В молодости мне не было известно о Казанове ничего, кроме каких-то невнятных слухов. Официальная история литературы не упоминала об этом великом мемуаристе. Он имел репутацию невероятного соблазнителя и развратника, а о мемуарах его только и было известно, что это поистине сатанинская книга, полная сальностей и скабрезных историй. На немецком языке вышло когда-то два издания, старые, захватанные книжки, если бы кто-то ими заинтересовался, ему пришлось бы выискивать отдельные тома в букинистических лавках, те же, у кого эти мемуары были, прятали их в запертом шкафу. Мне пошел уже четвертый десяток, а я все еще в глаза не видел эти мемуары. И знал я об их существовании лишь потому, что они служат дьявольской приманкой в комедии Граббе. А потом вдруг появилось сразу несколько новых изданий Казановы, из них два в переводе на немецкий язык, и отношение света и ученого мира и к этому произведению, и к его автору резко изменилось. Уже не считалось зазорным держать в своей библиотеке эти мемуары или быть с ними знакомым, наоборот, было стыдно не знать их. И Казанова, доселе презираемый и замалчиваемый критикой, постепенно начал превращаться в гения.

Но как бы высоко я ни ценил великолепное жизнелюбие Казановы и его литературный труд, гением я все же его не назвал бы. В нем, виртуозе чувств и великом практике искусства любви и соблазнения, нет ничего героического — он начисто лишен той героической атмосферы отчуждения и трагического одиночества среди людей, без которой мы не мыслим себе гения. Казанова не слишком своеобразная или незаурядная, да и не слишком необычная личность. Но безусловно, это фантастически одаренный человек (а всякое подлинное дарование произрастает из чувственности и живет, как за счет богатого приданого, за счет телесного и чувственного), удалец, не знающий поражений, и поэтому он, благодаря своему живому уму, превосходной образованности, ловкому умению пользоваться благами жизни, стал классическим типом изящного щеголя своего времени. Элегантная, светская, фривольно веселая и изощренно тонкая сторона культуры XVIII века, блистательных десятилетий, предшествовавших Революции, в Казанове нашла удивительно полное воплощение. Путешественник, элегантный гуляка и бонвиван, предприимчивый делец и тайный агент, игрок и при случае авантюрист, он в то же время наделен чрезвычайно сильной и не менее культурной чувственностью; искусный соблазнитель, полный нежности, рыцарь в отношениях с женщинами, любовник, который всегда не прочь изменить, и в то же время привязчивая натура, — этот блестящий человек обнаруживает многосторонность, поразительную с точки зрения нынешних людей. Однако все эти стороны остаются чисто внешними, а значит, в итоге дают одноплановость. Идеал высокоразвитого мыслящего человека сегодня не «гений» и не светский лев, не человек, занятый только самим собой, и не тот, кто живет исключительно интересами окружающего мира, а человек, гармонически соединяющий в себе способность быть в одно время общительным и компанейским, в другое же — погруженным в себя и замкнутым. Жизнь Казановы, человека, несомненно, исполненного духа, разыгрывается исключительно в общественной сфере, и чтобы заставить его хотя бы ненадолго обратиться к своему внутреннему миру, на него должны были обрушиться тяжкие испытания, — и тогда он — каждый раз — становился угрюмым и сентиментальным.

Странно и неприятно в этом прожженном жизнелюбце, прежде всего, глубокая связь виртуозности и наивности. Виртуозностью он обязан, помимо своей крепкой физической конституции и работоспособности, в первую очередь, тому, что милостью судьбы был избавлен от бесконечных, парализующих волю и отупляющих школьных занятий, которые мы сегодня видим непременным условием воспитания, боясь, как бы молодежь не выросла необузданной. Как все мужчины того времени, Казанова начал познавать жизнь в очень юном возрасте, он рано становится самостоятельным и привыкает полагаться только на себя самого, его формируют и воспитывают общество, жизненные трудности и, не в последнюю очередь, женщины; он учится приспосабливаться, учится играть и носить маску, учится хитрости и такту, а поскольку все его дарования и инстинкты направлены на внешнюю сторону жизни и только в ней находят удовлетворение, он становится виртуозом галантного обхождения. Но в то же время остается совершенно наивным; даже старик Казанова, рассказывающий, причем не без скабрезности, о многочисленных любовных приключениях своей жизни, покажется невинным ягненком, если сравнить его с современными людьми, с их противоречивой психикой. Он соблазняет десятки девиц и дам, и никогда его не пронизывает ужас любви, ее метафизика, никогда у него не бывает головокружения над ее безднами. Лишь в глубокой старости, не по своей воле оставшись в одиночестве, без блеска, без женщин, без денег, без приключений, в богемском замке Дуке, он понимает, что жизнь не безупречна, что она, пожалуй, бывает и непростой.

И нас завораживает в нем удивительная двойственность: совершенно не достижимая для нас, испорченных школой и узкими рамками профессии, виртуозность жизненного искусства и наивность, столь приятная и милая наивность. Иногда эта наивность оказывается весьма полезной, ибо его совесть — живую — омрачают не только мысли о похищенной чести многих девиц и о многих разрушенных браках, но и крупные подлости, всевозможные мошенничества, разнообразнейшие махинации, которыми он развлекался и благодаря которым в его жизни появлялись дополнительные забавы, а также деньги, нужные для путешествий, игр и утех, любовных похождений. На все упреки в неприличном поведении, как и на все укоры совести, он отвечает не софистикой или цинизмом, а милой детской улыбкой. Он признает, что не раз проворачивал рискованные делишки и изрядно надувал людей, но, видит Бог, он совершенно не понимает, как это его угораздило ввязаться в какие-то аферы, он же всегда все делал из лучших побуждений, ну, быть может, иной раз поддавался минутной рассеянности; и всегда он играючи находит себе оправдание и опровергает приговор своей совести и осуждение целого света.

Сегодня, куда ни погляди, видишь прожженных мошенников и бессовестных дельцов, нет нынче недостатка и в утонченных дамских угодниках, однако ни один из них никогда не вызовет у нас любопытства. Даже у самого одаренного в этом смысле мужчины, мы заметили бы, сравнив его с Казановой, отсутствие двух высоких качеств: живого, действенного стиля жизни, свойственного высокородному дворянину, и яркого литературного дарования. Думаю, в любовных письмах какого-ни-будь берлинского донжуана наших дней или в откровениях нынешних спекулянтов мы найдем не более высокую духовную культуру и не более изысканный слог, чем в иллюстрированных журналах, которые эти господа читают.

Именно доведенная до совершенства внешняя культура и отчетливо выраженный стиль жизни позволяют поставить Казанову намного выше его нынешних коллег. Стилистически безупречная, прекрасная линия его жизни пробуждает у нас ту же ностальгию, что мы чувствуем, увидев какое-нибудь неприметное здание или скромную вещицу той эпохи, — им присуще то, чего начисто лишена наша современная жизнь, — цельность и красота. И как раз поэтому несостоятельно опасение моралистов, что знакомство с мемуарами Казановы может испортить сегодняшних читателей.

Увы, эти страхи абсолютно безосновательны. Корабль, который уходит от наших берегов, унося этого героя, — это не его гений и не аморальность, а образованность и культура его эпохи. Их нет, а меж тем, только будучи укорененным в такой почве, находясь на таком уровне, человек может, обладая крохотным личным преимуществом, оказывать мощное воздействие на других людей.

Если мы, современные люди, читаем Казанову с некоторой грустью, то грустим прежде всего о внешнем окружении его жизни, о прекрасной, полностью сформировавшейся культуре внешней стороны жизни. Наверное, с этим чувством читали Казанову образованные люди уже давно, много десятилетий тому назад. Но сегодня, видимо, что-то еще ушло из нашей жизни, канув в прошлое, — то, чем обладал Казанова и поколение наших отцов, что раньше, в юности, было и у нас и наполняло жизнь волшебством: благоговейное отношение к любви. И пусть это всего лишь любовь a la Казанова — галантная, мотыльковая, по-актерски чуть переигранная, вечная юношеская влюбленность — даже она сегодня не в чести, так же, как чувствительная любовь Руссо и Вертера и как пылающая потаенным огнем любовь героев Стендаля. По-видимому, сегодня нет ни трагиков, ни виртуозов любви, только и остались, что пошлые брачные аферисты и психопаты. Когда чувственный, одаренный, полный жизненных сил человек все свои дарования и способности направляет на зарабатывание денег или использует в интересах какой-то политической партии, это считают не только возможным, но и правильным, нормальным: сегодня ни у кого не возникает даже мысли, что дарования и силы можно обратить на женщин и любовь. Ни в одном современном мировоззрении, от бесконечно буржуазной посредственности Америки до краснейшего из красных советского социализма, любовь не играет никакой роли, в ней видят разве что малозначащий фактор удовольствия, действенный при соблюдении некоторых гигиенических правил.

Но может быть, наши нынешние прогрессивные идеи постигнет судьба всех передовых воззрений и в общем процессе мировой истории этот период составит всего лишь миг. Меж тем проблема любви, насколько мне позволяет судить мое знание истории, после мгновений пренебрежения ею всегда становилась в высшей степени актуальной.

1925

Данный текст является ознакомительным фрагментом.