Дед-всевед

Дед-всевед

Пока я отходил от дома сурового отца девушки с тяпкой, тот следил за мной, словно проверял, правда ли, что я пойду к старосте их общины.

Заметив, как благотворно подействовало упоминание о Сысоеве на отца девушки с тяпкой, когда Куприян Кондратьевич подошёл по моему зову к калитке, я через забор немедленно протянул ему рекомендательное письмо от Всеволода Петровича.

Тут надо несколько слов сказать о Сысоеве. Его знали в Хабаровском крае все, кто считал себя охотником, таёжником, те, кто любил Арсеньева, кто помнил Дерсу Узалу… Словом, все, кто в то партийно-карьерное время искал спасение от обкомов, крайкомов и прочих «комов» на природе, в уединении, в тайге. Даже зимой он любил забуриться на заимку и никогда не участвовал в гонке по партийной узкоколейке. Как и наши старообрядцы, был человеком природы. Всю жизнь оставался верен Создателю, что означало: умел радоваться той красоте, которую Творец создал на Земле-матушке.

Для зоопарков мира Сысоев отловил более ста медведей! Участвовал не раз в поимке тигров с известными тигроловами. Писал письма в политбюро с просьбой запретить охоту на уссурийских тигров, поскольку их осталось не более шестидесяти – семидесяти семей.

Под его руководством в Сибири после войны началось разведение соболей. Потом его назначили директором Хабаровского краеведческого музея. Экспонаты для этого музея он добывал в тайге сам и мастерил их собственными руками. Конечно, с возрастом меньше стал ходить в тайгу, зато больше оставалось времени заботиться о крае, бодаясь с чиновниками. Начал писать книжки о зверях. Он видел в зверях человеческие характеры, а в людях – зверские привычки. Причём зверей зачастую считал добропорядочнее людей. Например, искренне возмущался, когда смотрел мультяшки: «Лиса же не хитрая, а глупая. Поэтому и след запутывает, что дура! Дороги найти не может». По Сысоеву получалось, что заяц – не трус, а храбрец. Волк – не дурень, а очень заботливый батя – любит детишек и никогда не изменяет своей половине!

Один из его рассказов начинался с очень дерзкой для тех, кто воспитан мультяшками, фразы: «Серый был хорошим семьянином». В этом рассказе Всеволод вывел Серого таким заботливым главой семьи, что ему искренне сочувствуешь, когда холодной голодной зимой он старается накормить свою семью, да еще не попасться на мушку охотника. Ведь тогда и любимая волчица, и волчата могут погибнуть от голода.

* * *

Мой отец считал Сысоева одним из самых добрых людей, потому что он больше общался в жизни со зверями, чем с людьми. Недавно Всеволод ушёл из жизни. Ему было почти сто лет! После отца последние годы он был моим главным наставником, учителем и советчиком.

Да, ему приходилось убивать зверей. В том числе медведей. Одному медведю, который шёл прямо на него, раскинув лапы, Сысоев выстрелил в сердце. С пробитым сердцем медведь может пробежать ещё метров пятьдесят и успеть задрать стрелявшего. Шатун сделал несколько прыжков в сторону охотника, но силы его кончились примерно в двух метрах. С тех пор Сысоев перестал охотиться на медведей. Он всегда помнил, какими глазами смотрел на него мишка вблизи: за что ты меня? Ведь у меня, как и у Серого, семья есть!

Через много лет Сысоев признается мне, что, молясь Богу, каждый раз просит простить его за убитых зверей.

Его хорошо знали представители власти как местной, так и столичной. Когда приезжал какой-нибудь арабский король, шейх, шахиншах, далай-лама или очередной президент заглядывал в Хабаровский край, а то и член политбюро, Сысоева просили сопроводить высочайших гостей в тайгу, показать, похвастать нашими северными «джунглями». К нему приезжали и Солженицын, и Шолохов…

Всеволода староверы уважали, потому что по духу и отношению к природе он был для них истинным православным. Славил правду!

Сысоев очень сердился, когда слышал хвастливые речи советских учёных о том, как они, доблестно постигая науки, побеждают природу. Особое негодование вызывало в нём желание вождей при помощи таких «учёных» повернуть сибирские реки в обратную сторону: «Как они не понимают, что человек – это часть природы! Как же часть может победить целое? Только если эта часть – раковая опухоль!»

* * *

Стоя по другую сторону от калитки, Куприян Кондратьевич довольно долго и внимательно читал письмо. Я смотрел на него. Ему было лет от семидесяти до ста пятидесяти.

Дочитав письмо, старикан посмотрел мне в глаза, будто пытался своим взглядом, как рентгеном, просветить меня насквозь – что там затаилось в извилинах столичного мозга? Что есть силы я старался не отвести глаза от этого бородатого «детектора лжи».

– Журналист, говоришь, так?

– Так.

– И в какие ж ты пишешь журналы?

– В разные.

– В какой теперь хочешь написать?

– В «Юность».

– Не знаю. Не слыхал. А ещё где-то печатался?

– Иногда. Но вообще-то… я не совсем журналист.

– А кто?

– Скорее юморист.

Эта честная, как мне тогда думалось, фраза оказалась явно лишней. Куприян Кондратьевич нахмурился:

– Это ещё что такое – юморист?

– Тот, кто сочиняет юмор.

Более нелепого разговора у меня в жизни раньше не было.

– Сочиняет? – переспросил он с прокурорским недоверием. – Чего его сочинять? Вон сколько твоего юмора в округе… Бери – не хочу! На БАМ сходи – малёхо не покажется – дармоедов развелось.

– Я бывал на БАМе семь раз! – похвастался я и хотел добавить: со студенческим театром, которым руковожу, но вовремя сдержался, понял, что у старосты старообрядческой деревни может произойти перегрузка его природной матрицы.

Поэтому лишь промямлил:

– Я даже очерк написал о мостостроителях.

– А каких мостостроителях?

– О тех, что строили мост через Амур в Комсомольске.

– И напечатали?

– Да… но сильно сократили.

Мой очерк о мостостроителях, которые строили самый большой в Советском Союзе мост через реку Амур, действительно напечатали в журнале «Дальний Восток», а отрывки из него в «Юности» и… в «Крокодиле»! Как юморист, я не мог не вставить в очерк какие-то весьма забавные «наблюдашки». Редакторам «Крокодила» это показалось свежаком. Юмор с комсомольских ударных строек никто раньше не предлагал. Некоторые из моих записей даже взяли в «Литературную газету». Однако хвастать «Литературкой» или премией «Золотой телёнок», которую я как раз к тому времени впервые получил, перед Куприяном Кондратьичем было бесперспективно. Словосочетание «золотой телёнок» могло его сильно напрячь – от него явно попахивало «золотым тельцом». А он всё-таки был человеком истинно православным. Журнал «Дальний Восток» читали мало, «Юность» Куприян Кондратьевич не знал, поэтому единственное, что мне осталось ему ответить:

– Мои очерки о мостостроителях напечатали в «Крокодиле»!

«Боже, что я брякнул?!» Я представил себе сатирические «крокодильские» иллюстрации к моему очерку о мостостроителях – этакие в виде израильской хунты или разжиревшего, с крючковатым носом дядюшки Сэма.

«Крокодил» в то время особенно упражнялся в изображении уродов, коими он настойчиво пытался представить капиталистические страны советским летариям. Что ни страна, то некий монстр, рождённый от соития Змея Горыныча с Медузой горгоной. Сейчас пишу эти строки и вспоминаю одну незабываемую «крокодильскую» обложку – жирный дядюшка Сэм с туловищем-мешком, на котором нарисован $, за рулём «линкольна», а за ним на телеге русская ядрёная баба погоняет лошадь, и подпись-лозунг: «Обгоним Америку по мясу и молоку!»

Однако, как ни странно, мой ответ про «Крокодил» Куприяну Кондратьевичу понравился. Какие же всё-таки они непредсказуемые, эти староверы! Никогда ничего у них не угадаешь.

– «Крокодил»? Знаю! Несколько раз даже читал. Забавный журналец. Израиль с Америкой верно изображают! – Он открыл калитку. – Заходи!

Так благодаря моему отцу, Сысоеву и журналу «Крокодил» я на несколько дней попал совсем в другой мир, находясь в котором уже на следующий день понял, что для их мира наш мир – антимир!

* * *

Вернувшись в Москву, я написал очерк, как и обещал отцу, о людях, которых совершенно неправильно понимали в нашем атеистическом обществе. Но цензура его не пропустила. Через год отец пытался об этой деревне снять телевизионный фильм, но его тоже не выпустили на экран. Советская власть староверов считала преступниками, сектой. Служивая чиновничья партийная мелюзга их бы наверняка изничтожила, если бы неизвестно кто там, наверху, чуть ли не на уровне Кремля их тайно не оберегал. До сих пор никому не известно, кто это был. Поговаривали, у кого-то из членов политбюро предки были староверами.

Когда мой отец пытался уговорить начальство Первого канала показать фильм о многосемейных тружениках-староверах по телевидению, один из крайкомовских работников Хабаровска написал на отца донос: мол, Николай Задорнов – скрытый агент влияния Запада: он агитирует за людей, которые не хотят служить в армии и три раза прогоняли лекторов по атеизму! Что за люди? И почему они все бородатые? Это же нечистоплотно – а если вши заведутся? Советский человек не может быть вшивым.

Позже в Хабаровске у этого партийного никчёмыша с отцом произошёл весьма забавный спор.

– Я не понимаю, в чём ваша логика? – не без лукавства задал вопрос отец. – Вы обвиняете их, что они не бреют бороды, но вы же преподавали когда-то марксизм?

– При чём тут марксизм?

– Маркс тоже был с бородой. И Ленин!

– Это же было совсем другое время. И потом… потом, Маркс не был антисоветчиком… он был… марксистом! А у Ленина вообще маленькая бородка была, аккуратненькая!

Больше всего советского полувождя взбесило, когда отец ответил ему, что Маркс никогда не был марксистом, потому что он был Марксом! После этой фразы тот и написал на отца донос.

В семье отец не любил говорить на антисоветские темы, тем не менее даже я начинал понимать и чувствовать, что мы живём в некоем антимире, где плюс с минусом поменялись местами. С одной стороны, партия призывала к увеличению рождаемости в стране, с другой – боролась против самых многодетных и добропорядочных семей в России – староверческих общин.

* * *

У Куприяна Кондратьевича, если мне не изменяет память, было двенадцать детей, пятьдесят шесть внуков и сто двенадцать правнуков! Полдеревни – его семья!

У староверов нет церкви, куда несёт деньги паства. Нет посредников с Богом. У них молельный дом. Они необычайно чистоплотны: каждый ест только из своей посуды. Встают на заре, работают весь день не покладая рук, ложатся вскоре после захода солнца. Если молодые девушки идут за водой, спрашивают разрешение у матери, свекрови… В семьях и в доме культ женщины! Старшая женщина – глава в доме, её все должны слушаться. Она – как министр внутренних дел: мужик вошёл в дом и должен ей подчиняться. Вышел из дому – там и командуй! Мужик – типа министра иностранных дел. Вот так на земле сохранились ещё остатки самого доброго устройства общества – матриархата.

Обкомовец был прав: когда молодые староверы попадали в армию, они даже под угрозой КПЗ не брали в руки оружия. Не потому, что были антисоветчиками, а потому, что Господь дал заповедь «Не убий!». Я впервые увидел людей, которые жили по заповедям, а не по конституции.

По каким-то непонятным мне приметам староверы могли очень точно оценить человека при знакомстве: врун или нет? Чисты ли его помыслы? Всех незнакомцев поначалу принимали настороженно. Их можно понять. К ним часто приходили инструкторы крайкомов партии, различных профсоюзов, старались загнать в колхозы, угрожали, мстили, пытались убедить, что Бога нет. После таких «наездов» в своих отчётах ставили галочку о проведённой работе, об оптиченном мероприятии.

Каждый раз, когда староверов призывали жить по законам государства, им практически предлагали нарушить закон Божий.

После того как в газетах и по телевидению я не раз рассказывал о своих путешествиях по миру, журналисты стали мне часто задавать вопрос: где я видел самых счастливых людей? Самые счастливые люди из всех, которых я видел на Земле, – это наши российские староверы-добродельцы. В давнишние времена они ушли от самодержавного насилия, от церковных реформ в российскую глубинку, в горы, леса, дабы их не доставали бесконечными реформами. У них самые спокойные лица, которые я видел на Земле. А раз спокойные, значит, счастливые!

– Конституции написали люди. А закон Божий нам дал Всевышний, – сказал мне как-то за медовухой собственного «сочинения» Куприян Кондратьевич. – Поэтому конституций много, как и стран. А закон Божий на все страны один.

* * *

Куприян Кондратьевич очень грамотно говорил по-русски. В его речи не было ни совдеповских бюрократизмов, ни иностранных слов-мутантов. После Гражданской войны его предки ушли от советской власти с остатками белогвардейцев в Китай. Там все учились в городской школе, где преподавали оставшиеся в живых белогвардейские офицеры. Когда Советский Союз с Китаем подписали договор о том, что русских эмигрантов в Китае не должно оставаться, часть староверов и белогвардейцев из Китая уехали – кто в Австралию, кто в Калифорнию, а Куприян Кондратьевич и его сыновья отважились вернуться на родную землю. Всё тот же кто-то загадочный из верховных правителей дал им гарантию, что их не тронет даже КГБ. Действительно, возвращенцев не арестовали, на зону не отправили – начиналась хрущёвская оттепель. Правда, для житья предоставили не самое удобное место в тайге, оставшееся от зоны. Но природоведических староверов это не напугало. Снесли бараки, поставили срубы.

Мой отец опять оказался прав: в этих людях, выросших на природе, было заложено гораздо больше интересного и мудрого, чем кажется нам, городским, когда мы о них судим по одёжке. Да, русские крестьяне выглядят не очень, а разговоришься – каждый из них Конфуций.

С чего вдруг Куприян Кондратьевич проникся ко мне, чужаку? Наверное, его умилило то, что, несмотря на отказ комсомольцев и партийных работников помочь мне, я сам дошёл до их деревни через тайгу. Особенно насмешило, как меня напугал чей-то таёжный вскрик.

– Это козёл был! Самец. Пора пришла им кричать. Ничего-то вы, городские, не знаете… Даже язык у вас какой-то намешанный. И вроде грамотные… Одно слово – безбожники! Суетитесь, правды не слышите.

– А где же её сегодня услышишь? По «Новостям», что ли?

– В языке нашем. Вот ты журналист, слова грамотно складываешь, а что означает «спасибо», знаешь?

– Ну как, «спасибо» – это… когда говоришь за что-то «спасибо»… – Я сам удивился несуразности своей формулировки. Редко в жизни я выдавал что-то глупее, чем эта фраза. Похоже, медовуха начинала действовать.

Куприян Кондратьевич, как ребёнок, обрадовался моей словесной неуклюжести. В тот вечер он относился ко мне как к трогательному недоразумению, но которое ещё можно воспитать и оно превратится в «доразумение».

– Э, грамотей… Нашенское «спасибо» состоит из двух слов – «спаси» и «бог»! Ты сколько языков знаешь?

– Чуть-чуть английский, немного латышский… Ну и русский более или менее… Но если со словарём, понимаю всё! – Я должен был оправдать себя как юморист.

– Ладно… Тогда сравни… В других языках такого нет – искринки Божьей. У нас же что ни слово – то от Бога. «Прощай», к примеру, или, как в старину говорили, «прощевайте». При расставании что надо? Прощения друг у друга попросить! А то ведь сам знаешь, поспорят, поругаются, кулаками махать начнут, а расставаться время придёт, надобно друг друга простить. Потому и говорят: «Прощай». А в ответ: «И ты прощай!» А когда встречаются, что друг другу сказать должно?

– Привет, здравствуйте, здорово…

– Видишь? «Здорово», «здравствуйте»… Что, по-твоему, означает? Э-э… не знаешь? Пожелание здоровья! Я английский немного знаю, ещё из Китая к братьям в Калифорнию ездил. Хоть полмира на нём говорит, а божественной дрожи в нём нет. Она в наших словах! Вот гляди… Кому сегодня все завидуют? Тому, у кого денег много! За деньгами на БАМ едут, из-за них даже в тайгу сумятицу приволокли. А ведь слово «богатый» от слова «бог», а не от слова «деньги». В ком Бога много, тот и богатый. А у кого много денег, тот не богатый, а коллекционер.

Дед оказался ещё и с юмором, а прикидывался, что только «Крокодил» читал.

– Помнишь, у Тургенева? «О, великий и могучий…» А почему могучий? Потому что «могучий» тоже из двух слов – «могу» и «чудо»!

Я действительно смотрел на этого деда-всеведа как на чудо.

Его глаза глядели на меня озорно. Чтобы не выглядеть законченным придурком, мне надо было срочно задать какой-нибудь умный вопрос:

– А что тогда означает слово «здоровье»? А то совсем расшаталось.

– А ну давай-ка ещё по стаканчику домашней медовушки за твоё здоровье, раз оно тебе так дорого! Слово-то сильное. От него дрожь верная идёт, как от дерева, потому что оно от слова «древо». Не слово, а истинно заповедь: будь с Древо!

Тянись к свету и береги свои корни! А насчёт «расшаталось» – это понятно… Вы в городе корни свои не бережёте, потому листва и вянет.

Как же я мог забыть о том разговоре с Куприяном Кондратьевичем потом на многие-многие годы?! Сам себе удивляюсь. То ли медовухи тогда перепил? То ли…

Впрочем, не буду забегать вперёд…

Самого Басаргина я помнил. В записной книжке до сих пор хранится запись, сделанная о нём для будущего очерка: «Дед-всевед». И рядом, в скобочках: «Его глаза – как два знаниехранилища!»

Вот только к чему этот образ относился, из памяти стёрлось на многие годы. Как это произошло, и почему, и какие были веские причины такого провала в памяти, я узнал, когда стал значительно старше.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.