СУДЬБА ГЕНЕРАЛА

СУДЬБА ГЕНЕРАЛА

Александр Росляков

18 марта 2002 7 0

12(435)

Date: 19-03-2002

СУДЬБА ГЕНЕРАЛА

На самом подъеме своей карьеры командир Отдельной дивизии Оперативного Назначения МВД (бывшей имени Дзержинского) генерал Турапин подал рапорт об отставке. Армия лишилась превосходного боевого офицера, а страна — надежного защитника. Почему?

ОТЕЦ СОЛДАТА

Николай Дмитриевич Турапин родился в 1956 году в глуши Моршанского района Тамбовской области, был в семье третьим ребенком. Отец его сломал в детстве позвоночник — и на всю жизнь остался с горбом. Работал бухгалтером в колхозе, мать — чернорабочей. Сыну сызмала врезались в память мощные руки и ноги отца: чтобы вырастить троих детей, и инвалид должен был вкалывать, как вол. С детства залегло в душе и тайное желание распрямить родовой хребет, возвысить честь фамилии — нисколько не уроненную и не сдавшимся судьбе отцом.

Стать военным Николай Турапин решил рано

— Посмотрел мальчишкой кино "Отец солдата" — и сразу понял, кем буду. Родной дядя был военным, ушел на Отечественную войну рядовым, умер подполковником. Я к нему все время лез: расскажи про войну, как наши били немцев…

Дядю направили служить в Омск, где было единственное тогда в Союзе Высшее танковое техническое училище, в которое Николай и двинул после школы.

— Пришел, мне сразу говорят: вон твоя группа пошла сдавать экзамены, беги за ней. Было еще собеседование: "А почему ты сюда приехал?" — "Люблю технику, в колхозе работал прицепщиком". — "А что будешь делать, если не поступишь?" — "Приеду на другой год". — "А если и тогда нет?" — "То на третий". Страшно боялся провалиться — но приняли, за 4 года ни разу не выпил даже пива, не сбегал в самоволку. Вдруг отчислят, как тогда в глаза родной деревне посмотрю?

Турапину повезло с училищем: в казарме жили дружно, учеба нравилась.

— Преподаватель по матчасти принес в класс проигрыватель, поставил прямо на двигатель танка, завел пластинку с классической музыкой: "Слышите, как плавно играет скрипка? Вот так же и клапана должны работать!" В прошлом году на 23 февраля мы встретились с бывшими курсантами, стали вспоминать первых учителей, всем позвонили и поздравили с праздником. Больше всего любили мы комроты Червякова, у него не было дома телефона, через военкома направили ему поздравление…

ГРУППА СПРАВЕДЛИВОСТИ

После училища лейтенанта Турапина как одного из лучших выпускников послали в Германию, в группу Советских войск, командовать взводом: 4 танка, 15 бойцов.

— Танк — коллективное оружие. Один за всех, все за одного. И у меня солдаты — чуть не изо всех 15 республик бывшего Союза. Русский, грузин, таджик — разъезжались после службы, как родные. Переписывались потом, ездили друг к другу в гости. Как же надо было постараться, чтобы это все разрушить! Я до сих пор не могу без скорби вспоминать о той великой силе, что была у нас!

Первый выходной после вступления в должность он смог получить только через полгода — и то лишь на полдня. С утра до вечера подготовка конспектов к занятиям с солдатами, занятия по теории и практике, присмотр за всем в своем подразделении. Зато на собственные, заработанные честной службой деньги, показавшиеся тогда огромными, купил первый костюм, рубашку и ботинки. Какое счастье — зарабатывать своим прямым, а не каким-то левым, как приходится сегодня офицерам, унизительным трудом!

Из Германии Турапина направили в Казанское высшее танковое училище командиром взвода, затем дали ему роту. Там он прослужил 6 лет, там и женился. А в 1984 году его, как снова одного из лучших и уже имевшего медаль "За боевые заслуги", послали на учебу в Академию бронетанковых войск в Москву.

— Москву я первый раз увидел в восьмилетнем возрасте. Впечатление неизгладимое. Дрожал от счастья, что стою на Красной площади, где проходили все парады, — тогда и в мыслях не было, что сам когда-то буду по ней маршировать. В Академии был потрясен образцами новейшего оружия — гордость за Родину, за наших конструкторов. Преподавали замечательные люди: маршал бронетанковых войск Лосик, участник Отечественной войны, в 27 лет стал полковником. Генерал-полковник Гудзь, в войну лично уничтожил 7 вражеских танков, ему оторвало руку, болталась на лоскуте кожи, он ее сам отрезал, перетянул культю — и продолжил бой. Кого ни взять — герой, живая легенда!

После Академии меня должны были послать в Тирасполь. Но тут нагрянула комиссия с самого верха, ее называли "группа справедливости". Посмотрели и всех "блатных" сынков распределили за рубеж, остальных — по Союзу. И выдали команду: все поменять наоборот. И вот мне объявляют: майор Турапин — командиром батальона танкового полка в Чехословакию…

Там за год Турапин дослужился до начальника штаба полка.

— Мой принцип был всегда — личный пример. Я провожу первые стрельбы, надо было пешим строем пройти 6 километров до полигона. Смотрю, один комвзвода построил солдат, а сам в машину со снаряжением. Второй — то же самое, третий. Молодые офицеры, а уже брюхо над ремнем висит. Командую: всем офицерам выйти из машин — и марш-бросок до полигона! Сам с ними же, ну, правда, я был чемпионом Академии по бегу, мне легко, а командиры взводов уже задыхаются. Еще я взял у одного солдатика тяжелую кувалду, бегу с ней — моим подчиненным уже стыдно. Но когда командир заставил всех бежать и сам при этом не сел в "бобик", — обид не возникает. И так — во всем. Если ты испытал на себе весь армейский труд, то можешь ставить реальные задачи бойцам. А не требовать неисполнимого и не орать попусту потом.

БЕЛОВЕЖСКИЙ КАПКАН

В 1990 году часть, в которой служил Турапин, переподчинили КГБ и перевели на Украину. Там он, назначенный командиром полка, и угодил в этот капкан.

Передача армейских частей в систему госбезопасности, которую возглавлял тогда Крючков, была, конечно, неспроста. В стране все активней выступали силы национального раздора, фатально близился некий час "Ч", день схватки между власть придержащими и власть желавшими; и первые, как могли, старались укрепить свой щит и меч.

Но вышло, что крепили его зря. Час "Ч" пробил в августе 91-го, когда стряслась неясная до сих пор история с ГКЧП — и в часть Турапина пришел приказ о приведении ее в боевую готовность. Сутки простояли в готовности, ждали приказа выдвигаться, но он так и не пришел. А дальше — дикое для военных зрелище: командующего войсками КГБ Крючкова на глазах всей страны тащат, как преступника, в тюрьму.

— Состояние было — хрен знает какое. Мы далеко от Москвы, никто толком ничего не говорит; тот, кому мы подчинялись, арестован; ум за разум…

Затем новый удар: распад страны, на верность которой присягала армия. Военчасть Турапина передается в сухопутные войска Украины, потом — в состав ее национальной гвардии. Все делопроизводство переводится на украинский язык, и русские офицеры, оказавшиеся на территории уже другого государства, попадают в жуткий оборот. Тактические занятия, на картах синим цветом вероятного противника обводится Белгородская область России. Как, даже на условной схеме, это можно уместить в мозгу? Или инспектор-лейтенант спрашивает полковника: "А если война с Россией, вы готовы с москалями воевать?"

— Мне все казалось, что это временно, какое-то затмение нашло — и вот-вот сгинет. Но время идет, а ничего не исправляется. Понял, что надо как-то возвращаться в Россию. Мой зам. по тылу, украинец, говорит: все, больше не могу здесь служить, не хочу, чтобы меня потомки прокляли, что нашу общую Родину по живому разрезал. И выехал в Россию. Я через него связался с российским командованием, получил добро на приезд. Взял свое личное дело под мышку, семью оставил, переселяться-то нам некуда, — и в Москву. Мне предложили должность намного ниже моей прежней, но я был согласен на любую. Как только смог — сейчас же перевез сюда семью.

ОГОНЬ — БАТАРЕЯ, ОГОНЬ — БАТАЛЬОН!

В 1995 году Турапина назначили командиром бригады внутренних войск в Чечне. Бригада под его началом провела более 60 боевых операций, штурмовала Грозный, Аргун, Бамут. И потеряла при этом всего одного бойца.

— Это было в августе 96-го при штурме Грозного. Была задача взять Заводской район. Я принял решение: не оставаться в Грозном на ночь. Выводил бойцов на ночевку в поле, ставил охранение, обсуждал прошедший бой, ставил задачу на завтра. Входить в город на бронетехнике было нельзя. Боевики били из гранатометов, использовали нефтяные емкости; в одну из них залез снайпер, прорубил дыру и из нее стреляет. Его не видно, вспышки от выстрела не видно, ничего не сделать. Я выдвигал передовой отряд на триста метров, следующий — еще на триста метров вперед и так далее. Бойцы занимали позиции, вели с них бой, за день удавалось развернуть в глубь города целый батальон.

А в тот день отряд подкрался к воротам в окруженный забором двор. Там — боевики, нас не заметили. Солдат был с огнеметом — ударил по воротам, и его самого поразило пламенем. Завязался бой, к ним подтянулось подкрепление, я дал команду отходить. Еще несколько раз приказал произвести перекличку: все здесь? Отвечают: все. А отошли — одного нет. На следующий день все прочесали там — пропавшего не нашли. Получили его труп потом — со следами страшных пыток перед смертью…

— А как вам все же удалось обойтись такой малой кровью — в сравнении с другими?

— Была, во-первых, отработана тактика. Например, все уже знали: выкатились на бэтээрах на привал, машины поставили елочкой — и все бойцы немедленно выскочили их них, тут же надо окопаться. Сперва ворчали с устали — потом поняли, что это спасает жизнь. Была ситуация: боец пошел куда-то и наткнулся на растяжку с гранатой. Взрыв, трое упали. Другие бросились к ним на помощь, я заорал: стоять! Вызвал саперов — они там сняли еще две растяжки. Все раненые, слава Богу, выжили. И другое: я всегда старался быть около бойцов. Как только начиналась операция, переносил свой КП максимально близко к бою. Солдаты знали, что я тут, что их не брошу, это даже в трудных ситуациях снимало всякую панику.

— Николай Дмитриевич, но если так хорошо воевали, почему не победили еще в первой кампании в Чечне?

— Наши солдаты воевали хорошо, это точно. Не было ни одного труса, ни одного равнодушного. А почему не победили… У нас минометы были образца 1937 года, мины — того же времени: одна стреляет, две выкидывай… А потом и эти минометы вышли из строя: стреляли усиленным зарядом — старье не выдержало. При одной операции не хватало страшно артподдержки, по рации вызываю смежников-артиллеристов, кричу: дайте огня! А мне: Николай, ты что, не понимаешь ничего? Там нефть, переработка!.. Я после этого сказал своим подчиненным: Берлин здесь мы не возьмем, его здесь нет. Все боевые приказы должны строго выполняться, но главное — беречь солдат… Ну а потом приехал Лебедь, подписал с боевиками мир, который обессмыслил все наши победы и потери. На самом деле это был не мир — а разрешили тем же бандитам красть в рабство людей, взрывать дома, угонять скот и нападать на соседей. Поэтому новая кампания не зря, она нужна, без нее неизвестно что было бы уже с Россией.

В декабре 1996 года Турапина переводят начальником штаба дивизии оперативного назначения в Новочеркасске. А затем назначают командиром дивизии во Владикавказе. Там снова пахнет порохом: дивизия разбросана по границе с Чечней, Дагестаном и Ингушетией, Турапин учит личный состав отражать бандитские обстрелы, бороться против мин и других диверсий. Там он получает звание генерала.

СТРАШНЕЙ ЧЕЧНИ

В 1999 году Турапина, мастера военной подготовки, умеющего главное: беречь жизни солдат, — назначают командиром дивизии Дзержинского. Ее главное назначение: поддержка режима чрезвычайного положения в горячих точках. Но в знаменитой подмосковной части, где все, казалось бы, должно быть на высоте, Турапин столкнулся с кучей проблем:

— Здесь больше половины зданий постройки 40-50-х годов, в них все прогнило, пришлось заняться сразу же ремонтом. Затем проблема финансирования, нехватка на элементарные нужды денег. Приходилось выпрашивать помощь у предпринимателей, чаще всего бывших офицеров части. Они, как правило, не отказывают, но каждый раз, когда идешь просить, что-то екает в груди, неловко, неудобно. В советское время наоборот все обращались к армии: помочь техникой, тем, другим — военные стояли крепко на ногах. А сейчас лучшие кадры бегут — как их удержать, если на гражданке их бывшие сослуживцы зарабатывают в десятки и сотни раз больше! Да, президент недавно распорядился приравнять военных к госслужащим. Тут дело даже не в зарплате — а в факте, что государство наконец признало и нас частью государства. Но раньше-то где были все — когда армия разваливалась на глазах?

И сегодня — какая грязь на нас льется из газет! Молодым парням внушают, что служить в армии — чуть не позорно! Я считаю, что у мужчины два главных дела в жизни: защитить свое отечество и родить сына. Но сегодня насаждается раскол всего общества на "белых" и "черных". "Белые" отмажутся от армии, отсидятся от Чечни, от всякого полезного труда, дадут обильное потомство подобных себе трутней. А "черные", на чьем труде все держится, погибнут на войне, погрязнут в нищете. Сейчас у кадрового офицера, полковника, который десять лет только учился, такая зарплата, что стыдно назвать! Охранник на блошином рынке, продавец в ларьке получает несравнимо больше!

Турапин, став командиром ОДОНа, по мере сил стал приводить огромное дивизионное хозяйство, целый город, 10 тысяч человек, в божеский вид. Сразу вывез с территории несколько сотен машин мусора: "Новобранец должен с первого шага увидеть в части порядок — это определит весь ход его службы". Подтянул, с одной стороны, офицеров — с другой, нашел через районные власти жилье для самых остро нуждающихся.

— Пришел в солдатскую столовую, здоровым парням положено 30 грамм масла в день: вот такую шайбочку в 15 грамм утром и такую же вечером. Ее даже не взвесить — я взял десять таких шайбочек, положил на весы, они показали: 130 грамм. После этого влетело кому надо — и хоть этот скудный рацион стал выдаваться полностью…

— Так что, эти хозяйственные мелочи, занудные, конечно, как клопы, оказались для вас, боевого генерала, страшней Чечни? Они заставили вас подать рапорт?

— Да нет, эти клопы везде, к ним я давно привык… Я не привык к другому. Приезжает проверяющий, веду его в штаб, дежурный по всей форме приветствует. А тот мне: "Почему не по уставу? Где команда "смирно!"?" Говорю: "В данном случае эта команда не отдается". "Ты еще и устав не знаешь!" Заходим ко мне, показываю устав — он: "Надо ж, я и не знал, что уже переделали!" А я за то, что он не знал, схватил при своих офицерах оплеуху. Идем на плац, он: "Произвести всем разборку оружия, засекаю время!" Такого норматива нет, есть только на учебное оружие, на все виды отдельно. А люди стоят с боевым, кто с пистолетами, кто с автоматами. Но ведь начальник, надо подчиняться! Начинает дальше муштровать против всех правил, лезть в вещи к женщинам, демонстрировать свою власть. А мне что делать? Хочется сквозь землю провалиться со стыда — а я обязан крепить в подчиненных уважение к начальству. И такие проверки здесь, под носом у Москвы, день за днем, неделя за неделей…

Или другое. Мы — дивизия особого назначения, должны заниматься боевой подготовкой, прежде всего. А от меня требуют: выделить солдат для патрулирования Москвы. При этом программу подготовки сокращать нельзя. Но когда ей заниматься, если у меня за прошлый год отняли на патруль 250 тысяч человеко-дней? А еще дежурства на стадионах, подметание улиц, чистка снега и так далее. Что мне с этим делать? Докладываю начальству — ноль реакции. Кто-то кому-то оказал любезность, подкинул дармовую силу — а у меня вся учебная программа рухнула. В ту же Чечню ушли воевать и погибать недоучки, способные только метлой мести. Как мне объяснить это своим солдатам и офицерам? Как им смотреть в глаза?

И таких вещей, которые лишают всякого смысла службу, тьма. Передо мной встал выбор: или стать тряпкой, об которую будут вытирать ноги эти паркетные шаркуны — или уйти. Поэтому сел сам, никто меня не принуждал, и написал рапорт об отставке.

Можно представить, чего стоил прирожденному военному Турапину этот шаг — во многом перечеркивавший всю его отданную армии жизнь. Он прошел десятилетия скитаний по чужим углам, смотрел смерти в лицо, хранил, как Бог, своих бойцов. Когда командовал бригадой, бившейся в Чечне, слег с тяжелой формой гепатита — но не позволил отправить себя в хороший госпиталь и буквально под капельницей каждый день проводил с офицерами совещания. При этом не построил себе ни дома, ни дачи, позволил за всю жизнь себе единственную роскошь — купил за свои "боевые" "Волгу". Хотя, как говорили влюбленные в него офицеры, воевавшие с ним в Чечне, — только мигнул бы глазом — и ему бы все принесли на блюдечке. Весь его совокупный доход — кадрового генерала высшей пробы — 6 000 рублей в месяц. Девчонка-секретарша в любой фирме, подающая чай-кофе, получает сейчас больше.

Но он, природный воин, выбравший из всех наград любовь бойца, плевал и на позорную зарплату. Одного не смог снести — несовместимых со святой для него службой повадок этих взявших верх на государственном паркете шаркунов.

Но еще хуже его личной драмы — драма всей страны, которая словно сама из-под себя стремится вышибить свою надежную опору. Та же напасть, подобная какому-то параличу, в последние годы поразила все наши силовые органы. Лучшие следователи, прокуроры, опера оказываются за бортом своей профессии — в силу какой-то воцарившейся в государстве общей кривизны, отталкивающей, как чужеродный элемент, самых честных и прямых людей.

И мы не можем победить в Чечне, не можем победить бандитов в Москве, Смоленске и Улан-Удэ — потому что язва внутри нас. Наверх всплывает дрянь, указанные шаркуны и болтуны, от коих пользы стране нет и не может быть. А лучшие, как генерал Турапин, который спас своих солдат, а не угробил их, подобно этим всплывшим шаркунам, — выталкиваются с казенной службы вон.

Но сам Турапин и в отставке, думаю, не пропадет. Люди с его данными сегодня нарасхват — и за воротами ОДОНа для него сейчас же сыщется куда более легкий и доходный, в сравнении с армейской лямкой, труд. Но государство, в котором таким, как он, нет места, неизбежно вылетит в трубу. И та труба, мне кажется, уже зовет.

Александр РОСЛЯКОВ