Юрий Павлов КАКОГО РОСТА БЕНЕДИКТ САРНОВ?

Юрий Павлов КАКОГО РОСТА БЕНЕДИКТ САРНОВ?

В 1988 году появилась статья Бенедикта Сарнова "Какого роста был Маяковский" ("Огонёк", № 19). В 2006 году вышла уже книга этого критика "Маяковский. Самоубийство". Во время её чтения я не раз задавался вопросом о росте самого Бенедикта Михайловича и вспоминал название другой его статьи "...И где опустишь ты копыта?" ("Вопросы литературы", 1994, № 4).

Закономерно, что центральная тема в книге Б.Сарнова – это тема любви. Не менее закономерно и то огромное внимание, которое уделяется автором Лиле Брик.

Однако сарновское видение "музы Маяковского" – это немного модернизированный старый миф о Лиле Брик. Не помогло (а может быть, только помешало) многолетнее общение Сарнова с возлюбленной Маяковского.

Начнём с самого простого – "тёмных пятен", "загадок" биографии Лили Юрьевны. На первых страницах книги сообщается, что в 1935 году, в момент отправки письма И.Сталину, В.Примаков был мужем Брик. Однако известно и другое: Лиля до конца жизни Осипа Брика оставалась его женой, то есть до 1945 года включительно.

Двоемужество Лили Юрьевны – миф это или реальность, данный вопрос в книге Б.Сарнова остаётся открытым. Приведу наиболее вероятные варианты ответов на него.

Примаков был не мужем, а любовником Л.Брик. Сарнов же подменяет понятия, используя неуместный в данном случае эвфемизм. К этому критика мог подтолкнуть аналогичный случай с Маяковским. По свидетельству Сарнова, Лиля Юрьевна попросила убрать из его статьи слово "холостяк", употреблённое по отношению к Маяковскому. По её словам, она была поэту женой. Правда, Мария Синякова говорит об обратном: на слова Маяковского "Лиличка – моя жена", она ему ответила: "Муж у меня – только Брик, а ты, Володя, только любовник" ("Вопросы литературы", 1990, № 4).

Возможен и другой вариант. Брик действительно была женой Примакова. Но тогда возникает вопрос, как удалось ей это сделать при живом муже Осипе Максимовиче? Видимо, так же, как в случае с В.Маяковским...

Б.Сарнов приводит очень много свидетельств современников, цитат разных исследователей (Правда, удивляют размеры этих цитат: создаётся впечатление, что Бенедикт Михайлович искусственно увеличивает объём книги). Однако чаще всего приводятся высказывания одной направленности, немало исследований о В.Маяковском за последние 20 лет остаются за "кадром". То ли их Б.Сарнов не читал, то ли умышленно обходит стороной, в первую очередь, те работы, которые идут вразрез с его концепцией. В этом смысле повезло лишь Ю.Карабчиевскому и В.Корнилову, с которыми автор книги полемизирует.

Легко, с гневом или иронией, говорить о "расистах с партийными билетами", "колосковых, воронцовых" и т.д., гораздо труднее аргументированно дискутировать с серьёзными исследователями, В.Дядичевым, например. В его статьях "Прошлых дней изучая потёмки" ("Москва", 1991, № 4), "Маяковский. Жизнь после смерти: продолжение трагедии" ("Наш современник", 1993, № 12), "Маяковский: стихи, поэмы, книги, цензура... Фрагменты посмертной судьбы поэта" ("Литературное обозрение", 1993, № 9, 10) даётся альтернативный подход ко многим проблемам, затрагиваемым в книге Б.Сарнова. Кстати, Лидия Чуковская в первом томе своих "Записок об Анне Ахматовой", вышедших в 1996 году, ссылается на статью В.Дядичева в "Нашем современнике". Она, в частности, помогла Лидии Корнеевне понять мотивы поведения, "штучки Мишкевича". Бенедикт Сарнов и в 2006 году о работах Владимира Дядичева – ни слова.

Конечно, можно предположить, что за таким молчанием стоит нежелание автора полемизировать с разными там "черносотенцами". Но есть и "благонадёжные" исследователи, которых Сарнов также не замечает, Л.Кацис, например. Он в статье "Гейне. Розанов. Маяковский. К проблеме иудео-христианского диалога в русской культуре XX века" ("Литературное обозрение", 1993, № 1,2) выдвигает новую религиозную версию нерушимости брака Лили и Осипа Бриков. Л.Кацис, отталкиваясь от факта венчания молодожёнов московским раввином, утверждает: "Таким образом, Лиля Брик (точнее было бы: Лили Каган. – Ю.П.) была отдана Богом не просто мужу, а мужу-еврею, со всеми вытекающими при этом синаногальными формальностями … На наш взгляд, тот факт, что брак Лили Юрьевны и Осипа Максимовича Бриков не был расторгнут до конца дней последнего, несмотря на все перипетии личных отношений супругов, лишь подтверждает это".

"Отдана Богом", "синагогальные формальности" – звучит внушительно. Осталось только привести свидетельства, подтверждающие эту версию. Но их нет и быть не может, ибо Брики были атеистами.

Если всё же пойти по пути Л.Кациса и предположить их скрытую религиозность, то тогда нужно ответить на следующие вопросы. Иудаизм отменяет понятие "супружеская верность"? Как совместить "отдана Богом" (помните, что в такой ситуации говорит и делает Татьяна Ларина) с многочисленными изменами Лили Брик... К тому же, свадьба по еврейскому обряду, на что упирает Л.Кацис, – не гарантия нерушимости брака.

Элли Джонс в книге Б.Сарнова удостоилась лишь беглого упоминания, в чём также видна "школа" Брик. Однако именно мать дочери Маяковского точно определила традиционное понимание любви, которое было не доступно Лиле Брик: "Любить – значит иметь детей".

Понимаю, что моё отношение к "музе Маяковского" будет квалифицировано Б.Сарновым и его единомышленниками как проявление антисемитизма. Вообще антисемитизм – больная тема для Сарнова, она лейтмотивом проходит через книгу "Маяковский. Самоубийство" и всё его творчество.

В мемуарах "Скуки не было: Первая книга воспоминаний" (М., 2004) Б.Сарнов рассказывает об атмосфере, в которой он сформировался как личность, о своём "гайдаровском" гражданстве. Его представители считали, что будет существовать "только советская нация", и всё вроде бы к этому шло. Правда, в семье Сарнова не только не забыли о своём национальном происхождении, но и в отношении к евреям видели ключ к пониманию событий, явлений. Например, отец Бенедикта Михайловича каждый год внимательно изучал списки лауреатов Сталинской премии с одной целью, выяснить, сколько из них евреев. "Еврейских фамилий в этих списках всегда было много". Как видим, Б.Сарнов не скрывает то, что очевидно и о чём ещё с конца 80-х годов не раз писали "правые", В.Кожинов, в первую очередь.

В тенденции же уменьшения числа евреев среди награждённых отец Сарнова увидел подтверждение "слухам о набирающем силу государственном антисемитизме". Более чем странный "научный" подход отца никак не комментируется ироничным Бенедиктом Михайловичем, а ведь вопросы напрашиваются сами собой. Успехи евреев в различных областях жизнедеятельности – это величина постоянная или только возрастающая? Лауреаты и евреи – это "близнецы-братья"? Если Сталинскую премию получили, скажем, М.Шолохов и Л.Леонов, а не А.Рыбаков и В.Гроссман, то это уже свидетельствует о государственном антисемитизме, "что, – как сказано у Сарнова, – для евреев установлен некий фильтр"? Тогда прошу огласить список лауреатов Государственной премии и прочих триумфов за последние двадцать лет, а выводы пусть сделает Бенедикт Михайлович.

О многом говорит и тот факт, что для семейства Сарновых, их друзей критика Сталиным пьесы Д.Бедного "Богатыри" сродни – прошу набраться мужества – "пакту Сталина (читай: Молотова. – Ю.П.) с Гитлером (читай: Риббентропом. – Ю.П.)", это "резкий поворот в сторону великодержавного шовинизма", а для маленького Бени – "первая серьёзная травма", нанесённая его "гайдаровскому сознанию".

Есть в мемуарах Сарнова эпизод, который дорогого стоит. Он свидетельствует, что не мифический государственный антисемитизм, а русофобия была важнейшей составляющей "советского общежития", которое воспевал В.Маяковский. Большевик, сосед Сарнова, так отреагировал на известный тост Сталина за русский народ: "Ведь я двадцать лет боялся сказать, что я русский". Бенедикт Михайлович ставит под сомнение количество лет, но соглашается с соседом в главном: слово "русский" долгое время было чуть ли не синонимом слова "белогвардеец". И действительно: "русский" означало идейно неблагонадёжный, контрреволюционер. Но в своих объёмных мемуарах, толстенных книгах "Маяковский. Самоубийство", "Случай Мандельштама" Сарнов говорит об этом лишь один раз, предпочитая твердить всё об антисемитизме и антисемитизме.

В мемуарах Сарнова у меня – без преувеличения – вызывает шок рассказ о том, каким умным, пророчески прозорливым был мальчик Беня. Его, восьмилетнего, изумляет выражение "умный человек", употреблённое по отношению к Сталину. Оно воспринимается Беней "как совершенно неуместное, неправильное, никак к нему не относящееся". А когда мальчику было 11 лет, он в газетных судебных отчётах находил "только липу, только проколы, только те места, где скрипящая, плохо смазанная машина государственного правосудия давала какой-нибудь очередной сбой". Навыки, приобретённые в детстве, критик Б.Сарнов, как говорили раньше, развил и приумножил. Книга "Маяковский. Самоубийство" тому подтверждение.

Она собственно темой антисемитского заговора против Лили Брик и начинается. Сарнов сообщает, что желание опубликовать письмо "единственной музы" Маяковского Сталину возникло у него "в связи с гнусной кампанией, которая на протяжении нескольких лет велась тогда против неё в печати. Кампания эта имела вполне определённую антисемитскую подкладку".

Мне, человеку не столь сообразительному, как Б.Сарнов, трудно понять, о какой кампании идёт речь, ибо ссылками на авторов и издания критик себя в данном случае не утруждает. Видимо, имеются в виду статьи "Любовь поэта" В.Воронцова, А.Колоскова ("Огонёк", 1968, № 16), "Трагедия поэта" А.Колоскова ("Огонёк", 1968, № 23, 26). Но на кампанию да ещё в несколько лет эти статьи не тянут. Да и В.В. Катанян в своей заметке "Несколько слов о Лиле Юрьевне Брик" ("Дружба народов", 1989, № 3) ссылается только на "лживые статьи "Огонька" 1968 года".

Автором же первого выступления против Бриков и их окружения был Борис Маркович Таль, заведующий отделом печати и издательств ЦК ВКП(б), о чём в книге Б.Сарнова, конечно, не говорится. Таль ещё в 1935 году в письме к Иосифу Сталину говорит об опасности "приватизации" наследия В.Маяковского: "они хотели бы сделать издание произведений В.В. Маяковского своим групповым или семейным делом" ("Литературное обозрение", 1993, № 9, 10). Однако письмо не помогло, и "приватизация" состоялась...

Критика Лили Брик иной направленности содержится в письмах Людмилы Владимировны Маяковской к матери и отчиму Татьяны Яковлевой, Михаилу Суслову, Леониду Брежневу: "Я очень благодарна … за доверие и передачу мне материалов, которые дают мне твёрдую уверенность в том, что их разлучили искусственно, путём интриги лиц, заинтересованных в том, чтобы держать брата около себя и пользоваться благами, к которым привыкли" ("Литературное обозрение", 1993, № 6); "На самом деле к дому, где сейчас находится музей Маяковского, поэт имел малое отношение. Квартира, которая числилась за Маяковским и которую он содержал за свой счёт, как и её жильцов: О.М. Брика и Л.Ю. Брик. Брат мой там имел лишь одну маленькую комнату, где иногда ночевал в последние четыре года"; "Здесь за широкой спиной Маяковского свободно протекала "свободная" любовь Л.Брик. Вот то основное, чем характеризуется этот "мемориал" … . Брики боялись потерять Маяковского. С ним ушла бы слава, возможность жить на широкую ногу, прикрываться политическим авторитетом Маяковского.

Вот почему они буквально заставили Маяковского потратиться и на меблированные бриковские номера..." ("Вопросы литературы", 1994, № 4).

Думаю, такие обвинения нельзя оставлять незамеченными, любой исследователь, стремящийся к объективности, просто обязан их комментировать. По иронии судьбы два последних письма опубликованы в журнале, в котором давно трудится Б.Сарнов. К тому же, подобные мысли высказывали и высказывают самые разные авторы, и некоторых из них даже Бенедикт Михайлович, думаю, не осмелится записать в антисемиты.

Напомню, что Анна Ахматова, по свидетельству Лидии Чуковской, всегда "с презрением и гневом" относилась к Брикам. Об этом, в частности, свидетельствуют следующие её суждения: "Литература была отменена, оставлен был один салон Бриков, где писатели встречались с чекистами" (20 мая 1940); "Лиля всегда любила "самого главного": Пунина, пока он был "самым главным", Краснощёкова, Агранова, Примакова... Такова была её система" (25 апреля 1959); "Я её видела впервые в театре на "Продавцах славы", когда ей было едва 30 лет. Лицо несвежее, волосы крашеные, и на истасканном лице – наглые глаза" (25 июня 1960); "Знаменитый салон должен был называться иначе... И половина посетителей – следователи. Всемогущий Агранов был Лилиным очередным любовником. Он, по Лилиной просьбе, не пустил Маяковского в Париж, к Яковлевой, и Маяковский застрелился" (11 ноября 1962).

То есть, задолго до публикаций в "Огоньке", которые во многих отношениях ущербны, высказывались суждения, серьёзно разрушающие миф о Бриках и Маяковском. И эти суждения отнюдь не безупречны, требуют коррекции разной степени, но их авторы ближе к истине, чем Б.Сарнов.

Есть, несомненно, и оценки, правота которых не вызывает сомнений. Действительно, Лиля Брик "использовала" В.Маяковского: как минимум, последние 8 лет он был для неё "кошельком", средством для безбедного существования. Достаточно прочитать письма и телеграммы Л.Брик к поэту, собранные в книге Б.Янгфельдта, чтобы понять: деньги в её отношениях с В.Маяковским были, как раньше выражались, движущей силой. Приведу выдержки из посланий Лили Брик только за 5 месяцев 1925 года: "Пришли мне пожалуйста визу и деньгов" (3 августа); "Надо денег на квартиру" (13 августа); "Масса долгов. Если можешь переведи немедленно телеграфно денег" (12 сентября); "Щенёнок деньги получила" (18 сентября); "Волосит деньги получила" (8 октября); "Переведи мне телеграфно денег" (24 октября); "Прошу срочно перевести мне денег" (27 октября); "Телеграфируй, есть ли у тебя деньги. Я совершенно оборванец … Купить всё нужно в Италии – много дешевле. Хорошо бы достать тебе визу, чтобы смог приехать за мной" (4 ноября).

Возмутятся и напомнят "про это", про любовную составляющую писем и телеграмм. Отвечу: "про это" – лишь местами красивые слова, которые умирают в "некрасивых" поступках, лишь словесная пудра, частично прикрывающая вывихнутые, лживые, расчётливо-циничные отношения. Их, в частности, характеризуют следующие строки из посланий Лили Брик поэту (три первых адресованы Маяковскому и Осипу Брику): "Хочу целоваться с вами!! Ждёте? Ваша верная Лиля кошечка " (9 декабря 1921); "Скоро приеду и больше никуда никогда от вас не уеду!!!" (23 апреля 1922); "Почему, Осип, ты не жил дома? … Пришлите вы, чёрт вас возьми, толстых папирос! Сколько раз просила!!! Тра-та-та-та-та!... Целую восемь лапиков. Ваша до гроба кошечка (28 декабря 1921); "Это правда, хотя я не обязана быть правдивой с тобой" (До 31 января 1923); "Пиши подробно как живёшь (С кем – можешь не писать)" (26 июля 1925); "Очень хочется автомобильчик … Много думали о том – какой. И решили – лучше всего Фордик … Только купить надо непременно Форд последнего выпуска, на усиленных покрышках-балонах; с полным комплектом всех инструментов и возможно большим количеством запасных частей" (25 апреля 1927).

Естественно, что для меня Лиля Брик, если аккуратно выражаться, блудница, для Бенедикта Сарнова – "первая любовь", "больше, чем женщина, сверх-женщина".

Именно с таких жреческих высот оценивает Лиля Брик свою соперницу Татьяну Яковлеву в письме к сестре от 17 декабря 1928 года: "Элик! Напиши мне, пожалуйста, что за женщина, по которой Володя сходит с ума, которую он собирается выписать в Москву, которой он пишет стихи (!!!) и которая, прожив столько лет в Париже, падает в обморок от слова merde!? Что-то не верю я в невинность русской шляпницы в Париже". Как видим, опыт блудницы играет в данном случае не малую роль. К тому же налицо, как этого Сарнов не заметил, национальное предубеждение к русским: надо полагать, что если бы шляпница была, скажем, гречанка или еврейка, то Лиля Брик в её невинность поверила бы?

Не заметил Б.Сарнов заведомой лжи в словах родной сестры Лили Брик Эльзы Триоле, которые приводит в книге без комментариев. Я из большой цитаты возьму один фрагмент: "А потому трудному Маяковскому в трудной Москве она предпочла лёгкое благополучие с французским мужем из хорошей семьи. И во времена романа с Маяковским продолжала поддерживать отношения со своим будущим мужем... Володя узнал об этом". Очевидно, что Эльза Триоле работает на сестру и "зачищает" её соперницу "по полной программе". В реальности никакого параллельного романа у Татьяны Яковлевой не было: он начался уже после того, когда женщине стало известно, что Маяковский не приедет в Париж (как утверждают многие, по воле Бриков). Маяковский же о якобы романе ничего не знал, его технично известили сёстры Каган уже о состоявшейся свадьбе Яковлевой. Очевидно и другое: в отличие от Лили Татьяна всю жизнь работала и не стремилась к "лёгкому благополучию". То есть не вызывает никаких сомнений, что Татьяна Яковлева более достойный человек, женщина, чем Лиля Брик. Только не надо искать в этой оценке "антисемитскую подкладку", видеть противопоставление "русская женщина" – "жидовка".

Остаётся за пределами книги Сарнова и то, что Лиля Брик "использовала" Маяковского и после смерти поэта, о чём подробно и доказательно рассказывается в статье В.Дядичева "Маяковский. Жизнь после смерти: продолжение трагедии" ("Наш современник", 1993, № 12). Приведу не требующий комментариев пример. Уже через 4 дня после того, как постановление СНК РСФСР вступило в силу (в нём, в частности, говорилось, что издаваться полное собрание сочинений Маяковского должно "под наблюдением Лили Брик"), "вдова" поэта писала: "Прошу выдать мне следуемые (так у неё. – Ю.П.) мне с Госиздата три тысячи рублей за В.В. Маяковского".

Б.Сарнов игнорирует высказывания Ахматовой, Маяковской и потому, что они хронологически и идейно разрушают тот миф, который критик навязывает читателю. Смысл кампании против Брик Сарнов видит в том, "чтобы оторвать Лилю от Маяковского, – доказать, что она никак и ничем не была с ним связана. И если была в его жизни настоящая любовь, то это была любовь к "русской женщине" Татьяне Яковлевой. Этим расистам с партийными билетами членов коммунистической партии (один из них был довольно крупным партийным функционером – помощником самого Суслова) было наплевать даже на то, что единственной настоящей любовью великого пролетарского поэта в их интерпретации оказалась белоэмигрантка. Чёрт с ней, пусть эмигрантка, пусть кто угодно, только бы "русская женщина", а не "жидовка".

Когда встречаешь такое на протяжении 669 страниц книги, то наступает момент привыкания, многое даже не удивляет, воспринимается как норма: отсутствие высказываний тех, с кем полемизирует критик, свободный пересказ, точнее, сочинение на заданную тему с "антисемитской подкладкой"... Но иногда прорываются откровения, оценки, к которым привыкнуть невозможно. Они, мягко выражаясь, удивляют и "оживляют" текст.

Например, во время разговора "про это" Б.Сарнов касается слухов об импотенции и сифилисе своего любимого поэта. И делает сие с удовольствием, особенно явным тогда, когда дважды приводит версии Лили Брик. Так, на вопрос Сарнова о сифилисе ответ был таков: "Да не было у Володи никогда никакого сифилиса! – гневно сказала она. И тут же без тени смущения добавила: – Триппер – был". Далее следует авторский комментарий, который красноречиво характеризует самого Бенедикта Сарнова: "Мол, что было – то было. И она этого не скрывает. И стеняться тут нечего: дело житейское".

Ещё в начале прошлого века Василий Розанов, нелюбимый В.Маяковским и Л.Брик, упрекал декадентов в том, что их интерес, их взгляд на женщину выше пояса не поднимается. Подобный интерес к "низу" очевиден и у Сарнова, что наглядно проявляется в тех случаях, когда этот интерес искусственно навязывается либо к нему все отношения сводятся.

Б.Сарнов в свойственной ему игриво-ироничной манере так комментирует мемуарные откровения Вероники Полонской: "Стало быть, не только в карты играли они там, у него, на Лубянке, когда оставались вдвоём". Да, не только... И секрета из этого Полонская не делает, более того, сообщает о своей беременности от Маяковского, об аборте, о его бессердечно-циничной реакции... Однако все эти факты остаются "за кадром", за пределами книги Бенедикта Сарнова. Он в очередной раз сознательно искажает реальность, ибо отношение поэта к аборту в образ, создаваемый критиком, не вписывается. В данном случае, как и во всех других, Маяковского необходимо оценивать по достоинству: определять реальный вес его слов по поступкам. На этот единственно правильный путь мягко указывает в письме к поэту Элли Джонс: "Вы же собственную печёнку готовы отдать собаке – а мы просим так немного".

Возвращаясь к истории с "травлей", замечу: Б.Сарнов мог и должен был сказать, что в защиту Лили Брик в течение месяца выступили З.Паперный, К.Симонов, С.Кирсанов, Б.Слуцкий. Не знаю, была ли данная акция кем-то инициирована или она – спонтанное выражение чувств и мыслей названных авторов? Очевидно одно: по главному вопросу они высказываются стандартно, как будто под копирку, повторяя миф, успешно внедрённый Бриками, Катаняном и т.д.

Борис Слуцкий, например, даже просит "уважаемого Леонида Ильича" вмешаться в кампанию травли Л.Брик и в утверждение "совершенно новой "концепции" жизни и творчества Маяковского" ("Вопросы литературы", 1994, № 4). В этом письме пробриковская позиция не только достигает своего апогея, но и очень своеобразно проецируется на творчество поэта: "Главная задача этих высказываний – опорочить Лилю Юрьевну Брик, самого близкого Маяковскому человека, женщину, которую он любил всю жизнь и о которой писал всю жизнь.Таким образом, накануне юбилея поэта ставится под сомнение большая часть его любовной лирики".

Если бы это – "в огороде бузина, а в Киеве дядька" – выдал Ст.Куняев или В.Бондаренко, то легко представить реакцию Б.Сарнова, как и любого "левого". Но автор данного послания Борис Слуцкий... И я тоже "промолчу"... Скажу о другом – общем месте у исследователей Маяковского. В данном письме Слуцкого в заострённой форме выражено буквальное понимание любовной лирики. Подобным образом отреагировала на цикл стихотворений, посвящённый ей, Наталия Волохова. На слова женщины о слишком вольной интерпретации их отношений Блок пропророчествовал о "соусе вечности". Именно этот план не берётся во внимание и прекрасным поэтом Б.Слуцким, и ... критиком Б.Сарновым, и многими другими. Суть проблемы, думаю, точно выразила Лидия Чуковская во втором томе "Записок об Анне Ахматовой": "Я думаю, Маяковский любил всех трёх – и ещё тридцать трёх впридачу, и мне непонятно стремление исследователей и не исследователей во что бы то ни стало установить какую-то единственную любовь их героя – будь то Тургенев … , или Байрон и Пушкин … . К чему это? Проблема нерешаемая, да и бесплодная".

Конечно, обращение к еврейской и антисемитской темам обусловлено сколь личностью Б.Сарнова, столь и реалиями биографии Л.Брик и В.Маяковского. Лиля Юрьевна очень остро воспринимала своё национальное происхождение и отношение к еврейству вообще. По её словам, оно "было больное с самого начала" из-за судьбы отца.

Естественно, что В.Маяковский заразился подобным отношением от Лили. Однако у обоих "больное" периодически принимало неадекватно-гипертрафированные формы, как в случае с Белинсоном. Об этом Лиля Юрьевна рассказывает в мемуарах, допуская в одном абзаце следующие фактические ошибки. "Биржевые ведомости" – это не альманах, а газета. Альманах же назывался "Стрелец", где и были опубликованы стихи В.Маяковского вместе, по словам Л.Брик, с "антисемитской статьишкой Розанова" ("Дружба народов", 1989, № 3). И не выходил В.Маяковский из "числа сотрудников" (потому что никогда не являлся сотрудником ни "Биржевых ведомостей", ни "Стрельца"), а просто заявил: "Появление столь неприятного соседа заставляет меня считать себя впредь не имеющим к "Стрельцу" никакого отношения".

В беседах с Романом Якобсоном В.Маяковский не раз говорил, что ничто его не приводит в такое состояние возмущения, гнева и ненависти, как юдофобство. Ненависть к любому народу – болезнь, и мне непонятно, почему В.Маяковский, Л.Брик, Б.Сарнов и многие другие зацикливаются только на евреененавистниках. Реакция на последних у В.Маяковского всё же мягче, чем у легендарной Ариадны Скрябиной (не путать с её матерью, у которой был роман с Мариной Цветаевой). Владимир Хазан сообщает: "Однажды в её присутствии кто-то заподозрил в антисемитизме поэта Г.Иванова. "Следует раздавить его, как клопа, поставить к стенке", – последовала незамедлительная и беспощадная реакция Скрябиной" (Хазан В. Особенный еврейско-русский воздух. Иерусалим-Москва., 2001).

Во многих мемуарах и исследованиях говорится о совместной "еврейской" акции Л.Брик и В.Маяковского. В 1926 году друзья поэта и Лиля Брик снимали фильм "Евреи на земле". Маяковский, как утверждает В.Шкловский, сделал надписи к нему (Шкловский В. За сорок лет: Статьи о кино. – М., 1965), а затем, по свидетельству Брик, "устроил в Доме союзов гигантский писательский вечер, сбор с которого пошёл целиком на еврейские колонии".

В этом стихотворении особенно впечатляет финал, строки, которые не могут не вызвать сострадания к жертвам погрома и ненависть к тем, кто его творит: "И липнет // пух // из перин Белостока // к лежащим глазам, // которые выколоты". Однако само стихотворение в целом – это талантливая иллюстрация примитивных "левых" мифов о царской власти как о вдохновителе и организаторе еврейских погромов.

Для меня не менее показательно то, что другой погром, жертвами которого стали миллионы, В.Маяковский поддержал и по-разному воспевал в лирике и эпике. Закономерно, что и Б.Сарнов не заметил этот погром 1918-1922 годов. Зато, ведя речь о конце 20-х XX века, он вслед за своим единомышленником Д.Быковым с грустью повторяет: "От революции отлетела душа", и делает глобальные – из серии ненаучной фантастики – выводы...

Предположим, что, как утверждают многие "левые", душа отлетела. Но стоит ли, Бенедикт Михайлович, жалеть о том, ибо душой этой было уничтожение тысячелетней России, человеконенавистничество, разрешение крови по совести, узаконенная русофобия... Или тогда нужно признать, что такой погром вам в радость, такая "душа революции" созвучна вашей душе?

Своё восприятие Маяковского, во всех отношениях отличное от сарновского, я выразил давно ("Кубань", 1991, № 3) и не вижу смысла полемизировать с автором книг "Маяковский. Самоубийство", "Случай Мандельштама" по конкретике творчества. Скажу предельно кратко, общо.

В.Маяковский, человек и поэт, личность, на протяжении всей жизни и творчества не меняющаяся. Он явил действительно новый тип отечественного писателя, сознательно порвавшего с национальными традициями, утверждавшего своим творчеством ценности, не совместимые с православными ценностями русской литературы. Место человека с "лицом", созданного по образу и подобию Божьему, в его поэзии занимает социально или чувственно детерминированный индивид. Нет никаких оснований относить творчество В.Маяковского к русской литературе. Поэт – один из первых и один из самых "химически чистых" русскоязычных авторов в словесности XX века.

Вопрос о росте Маяковского, которым задавался Сарнов ещё в конце 1980-х годов, будет, конечно, периодически возникать. В 2006 году в книге о поэте Бенедикт Михайлович ответил на этот вопрос вполне определённо: "Маяковский – один из величайших лириков XX века". То есть критик остался верен себе, что вызывает уважение. Правда, Б.Сарнову, как и многим-многим другим, нужно понять одно: поэта следует относить к другой – русскоязычной литературе, где он действительно "великан".

Что же касается роста самого Сарнова, то здесь не миновать вопроса: как быть с огромным количеством фактических ошибок и откровенных подтасовок в книге о Маяковском и в других работах критика. Ещё большее количество "проколов" я привожу в статье "Случай Бенедикта Сарнова" ("Литературная Россия", 2007, № 36).

Можно, конечно, пойти по пути самого критика. Он, в частности, так реагирует на "проколы" (реальные или мнимые, в данном случае не имеет значения) В.Маяковского, М.Зощенко, Г.Адамовича: "Охренел он, что ли?"; "Это уже даже не "каша в голове", прямо безумие какое-то"; "Вот уж, что называется, попал пальцем в небо".

Можно, если вновь руководствоваться логикой "левых", вспомнить об образовании. Когда-то меня удивило и покоробило высказывание Всеволода Сахарова о Литературном институте: "этот безалаберный лицей для малограмотных советских … писателей". Случай Б.Сарнова, выпускника Литературного института, казалось бы, явное подтверждение правоты точки зрения Сахарова. Однако я вспоминаю похожий случай Д.Быкова, выпускника МГУ, и в растерянности замолкаю. Пусть лучше рост Бенедикта Сарнова определяют его единомышленники – "левые" русскоязычные авторы.