Алексей Татаринов ПОСЛЕДНИЕ АПОКРИФЫ

Алексей Татаринов ПОСЛЕДНИЕ АПОКРИФЫ

Последние поэмы Юрия Кузнецова вновь, после булгаковского "Мастера" и леоновской "Пирамиды", ставят вопрос об ответственности художника перед христианством, о возможности литературного обращения к священным сюжетам. "Путь Христа" рассказывает о жизни Иисуса от рождения до воскресения и соответствует многим событиям четырех канонических Евангелий. "Сошествие в ад" – не только видение загробного мира, но и апокалипсис Кузнецова, суд над культурой и мировой историей в традициях беспощадного повествования, восходящего к "Откровению Иоанна Богослова". Никаких выпадов против христианства в стиле модных ныне Дэна Брауна (роман "Код да Винчи") и Жозе Сарамаго (роман "Евангелие от Иисуса") в поэмах нет. Повествователь в "Пути Христа", герой, сошедший в ад в другой поэме, сам Кузнецов – христиане, которые веруют в Бога, зная, что никакая мифология, литература и авторский произвол не ограничат Его присутствия. Перетасовки образов, речей и понятий, столь частой в авторских апокрифах, здесь не происходит. Нравственные оценки, поставленные евангелистами, сохраняются. Никуда не исчезает и духовный образ мира: здесь есть Христос и вечная жизнь, происходит прощение и спасение достойных, есть ад для падших. Основные христианские идеи: грехопадение, искупление, Страшный суд – присутствуют. Лазарь воскресает, бесноватый исцеляется, искушения в пустыне преодолеваются.

Чужие – те, кому совершенно не интересно русское богоискательство, – последних поэм Кузнецова не заметили. Заметили свои. Внимательно прочитали и сразу стали больно бить – за кощунство и гордыню, за недопустимое смешение литературы с религией. "Можно уверенно сказать: автор поэмы не имел благословения от православного духовника", – сообщает В. Хатюшин в статье "Без Божества", не оставляющей поэту никаких шансов на оправдание. Ставя вопрос о "нравственной зрелости души, о ее моральной готовности к подобной духовной работе", критик считает, что не имел Кузнецов права прикасаться к священным темам, но, увы, "уверовал в серьезность собственных фантазий" и предстал одним из "гордецов", которых "дьявол сам то и дело выбирает и соблазняет замахнуться на что-нибудь подобное". Как "явную неудачу" оценивает "Путь Христа" К.Анкудинов: "Причина этой неудачи заключается в том, что Кузнецов не смог удержаться от дописывания евангельских первоисточников. В трилогии можно обнаружить множество несоответствий по отношению к текстам Евангелий. Иногда эти несоответствия – бессмысленны, а иногда откровенно кощунственны". Далее Анкудинов – и в этом он неодинок – выдает свое категорическое нежелание различать логику литературы и логику религии: "В связи с этим неясен статус поэм Кузнецова о Христе. Непонятно, что они представляют собой – светские художественные произведения, внутрицерковные тексты или оккультно-эзотерические откровения". "Поэма" – гласят подзаголовки "Пути Христа" и "Сошествия в ад". Опубликованы они в "литературно-художественном и общественно-политическом" журнале "Наш современник". Сам Юрий Кузнецов никогда не собирался создавать "внутрицерковные тексты", от "оккультно-эзотерических откровений" был очень далек. Наконец, Кузнецов – самый значительный русский поэт рубежа тысячелетий, поэт, а не богослов, не религиовед, не сектант. Анкудинов не прав в своем недоумении: не Кузнецов смешивает области сознания, а сам критик. Но его ошибка – симптом действительно сложной ситуации: литература, касаясь христианства, слишком близко подходит к религиозной реальности. Каждый новый авторский апокриф начинает казаться не "литературой", а символом новой веры, отрицающей православие.

Впрочем, призыв И.Тюленева "упасть на колени" перед поэтом, сославшим в ад библейского Иакова, Данте и Гоголя, Тютчева и Солженицына, тоже не слишком воодушевляет. Да и самооценка Юрия Кузнецова, комментирующего "Сошествие в ад", настораживает: "Мощь поэмы чувствуется бессознательно (...) У нынешних критиков нет соответствующего культурного инструментария, чтобы работать над моей поэмой". "Он пошел на божественный риск", – сказал С.Куняев. Этот риск нет смысла осуждать или прославлять. Но о его причинах и последствиях стоит задуматься.

Зачем Юрию Кузнецову Христос – не лично, для души, ищущей спасения, а в мире собственных поэм? Кузнецовское обращение к Евангелию и Апокалипсису – литература, но и литературное обращение к Христу может быть поиском и утверждением "абсолютного центра", стержня нравственного мира, основополагающего мифа, способного объяснить трагический ход истории. Позиция евангелиста, рассказывающего о Богочеловеке, дает возможность подняться над относительностью литературы, над ограниченностью сегодняшнего воздействия художественного текста. Поэт в этом случае становится чем-то большим, чем поэт. Здесь можно найти гордыню, в которой часто упрекают Кузнецова (например, Н.Переяслов), можно и увидеть желание послужить истине (так считают В.Кожинов, В.Личутин).

Сюжеты жизни Христа и его сошествия в ад изначально трагичны и даже пессимистичны по отношению к истории и культуре, но они придают всему происходящему безусловный смысл. Христос будет распят, но впереди – воскресение. Ад забит грешниками, заслужившими наказание, но если существует метафизический "низ", то должен быть и метафизический "верх" – рай, принимающий достойных. Новозаветная история, немыслимая без образа смертных мук, уступающих место радости новой жизни (вспомним, чем завершается "Откровение" и Библия в целом), помогает понять и оправдать катящуюся под откос жизнь современного мира. В апокалипсисе Кузнецова есть преодоление пессимизма: пусть история приближается к катастрофе, пусть оскудение добра идет страшными темпами, так было и в момент земной жизни Христа. И это было предсказано Иисусом Христом о грядущих временах, когда "во многих охладеет любовь". Не будем забывать, что изображение ада – обратная сторона священной надежды на справедливость. Воскресение Христа, Апокалипсис с разными последствиями для грешных и праведных превращают победу враждебных поэту сил в их метафизическое поражение, лишь временно скрытое от всеобщего обозрения. Нельзя забывать о том, когда написаны поэмы Кузнецова – на рубеже тысячелетий, в очень тяжелое для России время.

Юрий Кузнецов в своих последних апокрифах стремится быть средневековым поэтом, эпическим художником, твердо знающим, где добро и где зло. Апостасия – не слух о будущих отступлениях от веры, а реальность сегодняшнего дня. У Кузнецова все виновные попадают в ад, запечатываются в собственном имидже, гибнут в гротескном осмеянии. Запад в лице своих стратегов – Гегеля и Канта, Шекспира и Гете, Ницше и Фрейда – давно уже в аду. Там же пребывает "темная Россия", отступившая от своего православного креста. Сторонникам либерального глобализма интересны Курбский и Лев Толстой, Белинский, Герцен и Сахаров. Кузнецов помещает эти имена под землю, отвечая на победу их идей ссылкой в адские пределы. Мрачные идеи, сейчас побеждающие в реальности, в кузнецовском мире обречены на поражение. В современной России "Великая война" кажется проигранной. Но в "Пути Христа" и в "Сошествии в ад" о поражении не может быть и речи, потому что жив Бог.

Есть у нас и еще одно предположение. "Олимпийское одиночество" (В.Бондаренко) Кузнецова – бремя поэта, его судьба в мире, где союзничество – компромисс, а дружба – исключение из правил. Но в этой позиции есть и утешающее подтверждение правильности избранного пути. За последние три года многие высказали свое негативное отношение по поводу молчания СМИ о кончине Кузнецова. Сам поэт вряд ли бы удивился такой реакции, увидев в ней постоянство и твердость завоеванной в литературе позиции. Да и суровые слова о "Пути Христа" и "Сошествии в ад", обвинения в кощунстве или ереси могли быть осмыслены как необходимое, предусмотренное величием темы поругание за реального, а не только поэтического Иисуса. "Путь Христа" автор называл своей "словесной иконой". "Я хотел показать живого Христа, а не абстракцию, в которую Его превратили религиозные догматики", – говорил Кузнецов, прекрасно понимая, какую бурю негодования могут вызвать эти и подобные им комментарии.

Парадоксов в последних поэмах Юрия Кузнецова много. Их не нужно бояться. Так и должно быть в настоящей литературе, которая дорожит своей свободой. Образы простоты, тишины, осмысленного молчания появляются на первых страницах "Пути Христа" и остаются содержанием христианского идеала в сюжете обеих поэм.

За многословие и пустословие принимают наказания герои созданного Кузнецовым ада. Но сам стиль поэм чрезвычайно шумный, с постоянным уплотнением метафоры до особой телесности. "Мертвое яблоко" имеет голос; "черная зависть" способна гулять "в чем мать родила"; вселенская ось "скрипит", а пещеры "завывают"; солнце плавает, "как жертва в священной крови"; "в плоть наизнанку душа на земле одевается"; слава о юном Иисусе кричит, "как павлин поутру"; желание видеть Спасителя трясет людей, "как дикую грушу"; даже свадьба шумит, "как битва в святых облаках"; голос народа урчит, "как дельфийский оракул"; в момент смерти Иисуса на кресте "ангела смерти стошнило святыми горами". Эти тяжеловесные образы – необарокко, но, конечно, они не делают Кузнецова антихристианским поэтом.

Еще один парадокс – отношение Юрия Кузнецова к литературе. "Поэт всегда прав – эту истину я знал давно", – говорил он, обосновывая получение героем пощечины от Марии Магдалины: "Вводить в жизнь Христа любовную линию – безумие для богослова, но не для поэта". Литература мельчает, становится бульварным чтивом или холодным экспериментаторством. Юрий Кузнецов пишет поэмы, которые сразу ставят вопрос о религиозном служении литературы. Создается впечатление, что автор "Пути Христа", хорошо знающий, в каких опасных играх теперь участвует словесность, ставит перед собой вполне конкретную задачу: заставить читателя встать перед "литературой", услышать ее проповедь, признать серьезность поэтического евангелия и основательность распределения знаменитых грешников по разным участкам преисподней. Без всякой иронии и художественной условности Кузнецов заявляет о праве поэта судить и объявлять приговор, который явно не умещается в пределах искусства. "Я был предельно осторожен и старался быть объективным в отборе того или иного "кандидата" в ад. Для меня важно было знать, как они относились к Сыну Божьему. (...) И попали они у меня в ад за прегрешения перед Богом. Тютчев – за пантеизм и прелюбодеяние, Гоголь – за чертовщину (...) Конечно, Шекспир весьма велик, но не выше Голгофы. И было что-то в нем от публичной девки..."

Литературу, которой был верен всю жизнь, Кузнецов определяет в ад. Там Данте, Эразм Роттердамский, Гете, Шекспир, Свифт, Вольтер, Руссо, Сад, Гоголь, Белинский, Герцен, Тютчев, Толстой, Булгаков, Солженицын. Там Гутенберг, научивший мир печатать книги, тиражировать ложь и ересь. Напрашивается вопрос, который озвучил Владимир Бондаренко: "Видишь ли ты себя самого в аду?" "Еще как!", – ответил поэт. Не прочь отправить туда Кузнецова и некоторые критики, например, В.Хатюшин, возмущенный (и справедливо) судьбой Гоголя: "За такие вещи современному "художнику" уж точно ада не миновать (...) Если Данте у него – в аду, то где же в недалеком будущем быть и нашему адоизобретателю". Невеселая получается история: возвышая литературу как ничем не ограниченную свободу художественного высказывания, Юрий Кузнецов отправляет в ад других "свободных" творцов. Осуждая многих за гордыню и духовное отступничество, сам оказывается под подозрением в кощунстве, ереси, модернистской или постмодернистской игре. Те, кого В.Бондаренко называет "нашими православными рапповцами", готовы отправить поэта в ад. Сам Кузнецов, в принципе, с ними согласен. Ад стремительно разрастается до целостного мироздания: здесь Чубайс, Ельцин, но есть и Солженицын, тут Ленин и Корнилов. Здесь Гоголь, мучительно желавший служить Богу своими произведениями. Здесь же Вольтер, в Бога не веровавший. Читатель видит, что при желании Кузнецов мог сделать ад беспредельным и всеохватным. Не общий итог судьбы отправляет в ад Гоголя, Тютчева или Солженицына, а один из мотивов жизненного пути, позволяющий поэту вынести свой приговор. Если идея и образ ада есть испытание человека на милосердие, на способность любви к тем, кто любви и не заслуживает, то, наверное, автор "Сошествия" этого испытания не выдерживает. Пространство этой поэмы напоминает какое-то шумное кладбище всей мировой культуры. Путешествуя по нему, читатель знакомится с "надгробными надписями", выполненными в саркастическом жанре уничтожающей эпитафии.

В "Пути Христа" есть сцены, которые вызывают у критиков особые претензии. В канонических Евангелиях отсутствует эпизод с легионером, которого кузнецовский Иисус проклинает за то, что проиграл его в кости. В Новом Завете ничего не известно о пощечине, полученной от Магдалины за ее безответную любовь. Юный Христос не воскрешал Варавву. В Евангелиях он ходил по воде, а не по морскому дну, превращаясь в античного гиганта. В Священном Предании трудно представить гротескную встречу Христа с Иоанном Крестителем, который держит отрубленную голову в собственных руках. Но литература никому не обещала ограничивать свое общение с историей – светской и священной – смиренным пересказом событий. Литература – область риска, ведь автор придает своему частному и отнюдь не сакральному слову статус свободного сюжета, которому неизвестно как предстоит отразиться в умах читателей. Н.Переяслов считает Ю.Кузнецова "латентным постмодернистом" – "интуитивным предтечей и первопроходцем российского постмодернизма". Аргументы весьма интересны: "опускание красивого и гордого мифа" (например, в "Атомной сказке"); превращение мирового литературного наследия и современных произведений в "личную собственность"; стремление создать и утвердить "авторский миф", игнорирование всех канонов. Именно постмодернизм, по мнению критика, привел поэта к евангельскому сюжету: Христос, идущий у Кузнецова по дну моря, "претерпевает некую чисто сказочную метаморфозу сродни приключениям Алисы в стране чудес". Воскрешение Вараввы – "сценка стопроцентно "шаманского" целительства", в отношениях Иисуса Христа и Марии Магдалины – "исключительно земная интрига", "самостоятельный любовный роман в миниатюре". "Дерзнул в своем творчестве прикоснуться к переосмыслению образа Христа, но при этом так и не сумел освободить свое сердце от ослепляющей его гордыни…", – подводит Переяслов черту под своими обвинениями.

Обвинения звучат эффектно, но они ничего не объясняют в последних текстах, в которых автор пытается показать идеал средствами свободной поэзии и вызвать на суд мир, отпавший от идеала. Постмодернизм отличается нравственной легкостью, принципиальной двусмысленностью, игровой идеологией и необязательностью сюжета. У Кузнецова все серьезно, может быть, слишком серьезно. Если бы Переяслов говорил о тяжести и драматизме обращения к священной истории, его можно было бы понять. Но критик нашел удобную концепцию и "втиснул" в нее поэта, попутно выдав свою позицию за православное осуждение всех попыток литературно приблизиться к Христу в художественном апокрифе. Но это не Символ веры, художественные текст о евангельских событиях не читают как молитву. Для Переяслова, Хатюшина, Анкудинова апокриф – смерть в "постмодернизме", для Кузнецова в апокрифе – реальная поэзия: "Между смертью на кресте и Воскресением из мертвых было три дня. Три дня Он отсутствовал. Он находился на том свете. Вот так и возникла моя поэма. Я ухожу от всех определений. Апокрифы писались в древние времена, кто же сегодня возьмется за такой труд, кроме поэта? Поэт, переживая, вживаясь в образ Христа, приближаясь к нему своим воображением, сам обо всем догадывается. Тут даже не у кого спрашивать совета. У духовника? Но кто ему даст ответ? А поэту дано внутреннее духовное зрение". В этих словах мало смирения, но ведь не на одном смирении стоит литература.

Обвинение Ю.Кузнецова в кощунстве – не исключение, не частная полемика с текстами, которые представляются духовно опасными. "Под ударом" – и роман М.Булгакова "Мастер и Маргарита", и роман Л.Леонова "Пирамида". В последние годы укрепляется особая клановая позиция. Ее цель и смысл – в религиозно-формальном контроле за художественным процессом, в высказывании категорических суждений, отделяющих тех или иных писателей от круга "истинно русских и православных" творцов словесности. Позиция очень комфортная: человек занимается литературоведческим трудом, совмещая научную или литературно-критическую деятельность с поиском замаскировавшихся врагов, впавших в разнообразные ереси. Сам критик представляется себе охранителем устоев, угадывающим признаки стремительно приближающегося апокалипсиса. Кузнецова обвиняют в гордыне. Но свободны ли от гордыни сами обвинители?

Отношение к литературе в поэмах "Путь Христа" и "Сошествие в ад", а также отношение к самому Кузнецову в критике, подозревающей автора в кощунстве, ставит важный вопрос: а возможен ли художественный текст, органично и бесконфликтно соответствующий православному идеалу, тишине и размеренности церковной жизни? И стоит ли искать "язычество" и "ересь" в той области словесности, которая неизбежно ближе к подвижным, неустойчивым апокрифам, чем к Писанию, стабильному в своей церковной определенности. Литература – это не хор согласных, не собор спасенных, а голос одинокого человека, который стремится лишь к одному – быть услышанным. Масштабы этого одиночества подтверждаются неотъемлемым правом читателя – не входить в мир того или иного художественного текста или, войдя, тотчас выйти, закрыть книгу, ответить "нет" на призыв автора. Из Писания и Предания так просто не уйдешь, выход из литературы всегда открыт.

Тем важнее, что Юрий Кузнецов – самый смелый поэт русского консерватизма – завершает свой путь не экспериментами в неомифологическом стиле, не модным теперь буддизмом, а обращением к христианскому сюжету. По словам Н.Дмитриева, поэзию Кузнецова "пронизывают образы пустоты", ему открылась "страшная своим безразличием к человеку бездна". Пустота и бездна в конце XX века открылись не только Юрию Кузнецову. По-своему их преодолевает Бродский – эстетическим стоицизмом, способным "подморозить" страдания, превратить их в красивый лед. В прозе Пелевина на помощь приходит буддизм, вступивший в игровой союз с постмодернизмом. В последних поэмах Кузнецова есть переклички со стоической философией: о Христе пишет человек, которого с раннего детства коснулась великая война, а русская история приучила слышать трагический гул "забвения и славы". Есть интерес к Востоку, не случайно в кузнецовский рай входит Лао-цзы: "Он размышляет о Дао на кромке обрыва – / Так над водой облетает плакучая ива. / Он прозревает о вере святой и простой – / Грезила так Приснодева над чашой пустой" (25, 20). Но не русский человек растворяется в индо-китайской интуиции, прозревая, что пустота и полнота, тьма и свет – иллюзорные маски абсолюта, а традиция "Даодэцзина" получает оправдание в учении Христа. Встреча культур происходит, но не на территории дзэн-сознания. Определяющей остается новозаветная история, и этот факт недооценивать нельзя. Трагизм космической пустотности не исчезает, но одно дело – череп Йорика, присутствие которого весьма ощутимо во многих текстах Кузнецова, и совсем другое дело – череп Голгофы, глядящий на звезду Вифлеема. Путь движения от Гамлета к Христу позитивен – как эстетически, так и нравственно. Кузнецов именно на этом пути.

Литературное обращение к образу Христа и сюжету его жизни не превращает художественный текст в религиозное послание. Но власть священного имени такова, что возможен совсем не литературный вопрос при чтении двух поэм Юрия Кузнецова: как спастись? Автор не скрывает ответа. Не быть предателем: в аду у них самая тяжкая участь. Не быть политиком: "политикам одна дорога – в ад", – говорил Кузнецов незадолго до смерти. Не быть мыслителем: Декарт, Гегель, Кант, Ницше, Фрейд, Арий, Мани, Пелагий здесь же. Лучше не быть писателем: длинный ряд погибших художников слова мы уже называли. И, как показывают отклики на "Путь Христа" и "Сошествие в ад", лучше не быть поэтом, который решил предложить свое авторское евангелие и свое видение загробных судеб культур. Но, ставя под сомнение свое спасение, лишая читателя спокойного, предсказуемого контакта со священным сюжетом, сам факт своего обращения к нему поэт делает встречей кризисного, погибающего у Древа познания человека с истиной, которая нуждается в том, чтобы о ней говорили, чтобы ее искали.

Кузнецов судит мир за уход от Христа, за проповедь страстей, судит литературу за высокомерие и грешную жизнь ее создателей. Литература в лице современных критиков судит поэта за слишком смелое обращение со Священным Писанием, за "дописывание" Евангелия, за гордыню судьи, определившего в ад Гоголя и Тютчева. Разумеется, есть и те, кто судит самих критиков, не замечающих, что Кузнецов славит Христа – по-своему, как умеет. Суд без границ. Может быть, все это происходит там – внизу – где осуждают и уже осуждены герои поэмы "Сошествие в ад"? Не стал ли ад - пусть как жестокий образ – повседневным существованием? Не это ли главная мысль ушедшего поэта?

Все-таки это не так. Юрий Кузнецов в своих последних поэмах – не в аду, как считают Хатюшин и Переяслов. Наверное, и не в раю. Он – в чистилище, где и должна находиться истинная литература, уходящая в глубь души и сознания, чтобы помочь человеку избавиться от искушений ада и убедить в очень непростой мысли, что рай возможен. Это чистилище – не католический образ обнадеживающей неопределенности, а метафора нашей жизни. Она мало напоминает Евангелие или житие, скорее она – апокриф, в котором истина – дальний свет, а путь – преодоление лабиринтов и туманов. Апокриф – не против Христа. Ведь есть и такие апокрифы.

И последнее. Наверное, Церковь должна предостерегать литературу, слишком близко приближающуюся в Священной истории: "Осторожно, здесь лучше остановиться, умолкнуть, здесь "романы" заканчиваются". Наверное, литература должна отвечать: "Надо идти дальше, потому что лишь свободное слово способно сообщить о кризисе – в том числе о драме современного понимания жизни Христа". Если писатели замолчат, смиренно забыв о рискованных словах, рай не настанет: с теми, кто любит и верит, рядом будут те, кто знает, что именно так – в гарантированном молчании – легче управлять теми, кто любит и верит. Если станет неслышным голос Церкви, призывающей вернуться к спасительной простоте, апокрифы перестанут быть литературой, станут чертовщиной, бездарной мозаикой агрессивных идей, мечтающих образовать новую религию. Когда поэт пишет свои апокрифы, когда Н.Переяслов обвиняет его в отступничестве, когда В.Бондаренко защищает дух творчества, которое тянется – как может – к спасению и вечной жизни, христианство остается живой проблемой литературы, а литература вновь старается стать делом, которое никак нельзя потерять.