Павел Басинский СМИРЕННИК-АРИСТОКРАТ (О поэзии Юрия Кублановского)

Павел Басинский СМИРЕННИК-АРИСТОКРАТ (О поэзии Юрия Кублановского)

Чем горше вино — тем похмелие слаще.

Чем злей — тем смиреннее речь.

Юрий Кублановский

Прежде чем начать разговор о творчестве Юрия Кублановского — одно короткое личное воспоминание о первой (еще без знакомства) встрече с ним. Начало 90-х годов уже прошлого века. Я только вошел в штат "Литературной газе-ты". Редакция "ЛГ" располагалась в Костянском переулке, но технические службы, бухгалтерия оставались в старом здании на Цветном бу курортному сезону. Чрезвычайных ситуаций в зимние месяцы погода нам не создавала с 1953 года. Но вот в минувшем декабре край буквально завалило снегом. Его покров составил 70 сантиметров. Ударил и мороз под 25 градусов. Затем наступила оттепель, а сразу после Нового года — снова снег и мороз. В результате на реке Кубань произошло двойное оледенение. А это при новом потеплении и начале паводка сильно осложнило взрывные работы. К ним приступили сразу, как только возникла угроза наводнения. Но взломать взрывататарами Крепко, крепко, крепко спит.

По татарами, под пытками

Говорливей немота.

За скрипучими калитками

Золотая мерзлота.

Пахнет углями угарными

Топка честного труда.

Русь под новыми татарами

Спит до Страшного Суда...

Но уже тогда возникло и первое несогласие с поэтом, с последней строфой:

... Я тогда пред Богом выступлю,

попрошусь к Нему на дно,

красный путь слезами выстелю,

чтобы с нею заодно.

Почему несогласие? Да потому что после первых трех, нравственно замечательно точных строф поэт все-таки не миновал соблазна гордыни, искренней, поэтически, возможно, даже оправданной, но все-таки гордыни. Не может ни один поэт быть заступником России перед Богом. Хотя бы потому, что есть у нее заступник, а вернее, Заступница. Но и это несогласие для меня было куда ценнее множества равнодушных "согласий" с другими стихотворцами. Кублановский предлагал такую высоту и глубину разговора с читателем, на которых просто "согласий" быть не может. По высоте и по глубине это был первый ряд поэзии ХХ века...

И вот — в очереди. Даже смешно: "как простой советский человек"! Словно и не уезжал, словно и не было семи, кажется, лет изгнания. И потом, встречаясь с Кублановским, я всегда отмечал про себя вот это: не "эмигрант". По духу и даже по внешности — не "эмигрант".

А с другой стороны, есть в нем, и по духу, и по внешности, какая-то отчужденность. Не "свой в доску", не "рубаха-парень". Родом из Рыбинска, провинциал и любит сердечно все провинциальное, однако, о поэтическом апостоле советской провинциальной музы, Сергее Есенине, отозвался суховато: "я люблю поэзию Есенина, но, разумеется, не она определяет для меня лицо русской поэзии ХХ века. У Есенина непозволительно много неряшливого и необязательного... Есенин дал "код" легиону стихотворцев, особенно провинциальных...".

Жестко сказано, согласитесь.

И о Твардовском сказал сдержанно: "простоватая, прямая, местами нравоучительная поэзия Твардовского кажется архаичной. Сам Твардовский скупо знал и туго понимал самых интересных поэтов этого века, вряд ли, кажется, за-думывался над тайной — с двойным и тройным дном — лирической речи, о возможностях преображения словесного материала..."

Но еще отчужденнее он держится от тех, кто, казалось бы, венчает собой поэзию ХХ века. "Ужимка, ухмылка, гаерство теперь сделались повсеместны; волшебство стихотворной речи превращается в "текст", в какие-то куплеты, а не достойные строфы. Твардовский же в своей поэзии был глубоко серьезен, и как бы ни было нам порой, повторяю, от этого скучновато, он все-таки одергивает нас в нашем шутовстве. Твардовский нес в себе традиционную психологию русского литератора: понимать поэзию как служение и дар как ответственность".

Следовательно, и в нынешней, "новой", "новейшей", отнюдь не "твардовской" поэзии Кублановский не "свой". Слишком старомоден. Не боится гражданственного пафоса, не бежит от политики. Никто не сказал о событиях 93-го года так сильно:

Из-за Москва-реки

Слышится канонада.

Наши ли мужики,

Пьяные черемисы,

псы ли в блевотине

не поделили ризы

распятой родины.

... Прямой наводкой,

прямой наводкой

в центре Москвы.

Одни эти "псы в блевотине", которые уже сидели в Белом доме, но под другими лозунгами, чего стоят! Прямые и гражданские стихи.

Но и — тот же Кублановский: "Недопонимание — залог неисчерпаемости стихотворения — даже может быть читателю особенно сладостно".

Попробуй после этого определить кредо Кублановского-поэта. Критика, публициста — это да, несложно. Он последовательный просвещенный консерватор, всегда осторожно, со всевозможной оглядкой ищущий для России основательный, чуждый как национального экстремизма, так и либерального хамства путь развития. Вот его слова: "Сейчас пытаются русскую идею подменить имперской и делают из Сталина с его командой русских империалистов с положительным знаком. Русский народ сейчас так болен, так устал, так нуждается в тонком, изящном и любовном терапевтическом лечении, что у нас нет просто сил, мы не можем себе позволить державные амбиции, да они России и не нужны".

Общественные взгляды Кублановского понятны и прозрачны, как и должно быть у человека ответственного. Но с поэзией его, слава Богу, далеко не все так понятно и прозрачно. Ее внешняя традиционная простота, отсутствие в ней "зауми", принципиальный поэтический "реализм" одновременно и очевидны, и обманчивы.

Помнишь — гусениц чуткий пушок,

Стрелы ирисов, яблок мешок.

Как пасхальные свечи, красны

И смолисты огарки сосны.

Клекот сойки, дождя дребедень

И шаров золотых на плетень,

Колосясь, повалившийся сноп.

Слышишь — Зверя тяжелый галоп.

То Антихрист на сытом коне

Прыгнул наземь в свинцовом огне.

И теперь все равно — что бежать,

Что в глубокой могиле лежать.

Помню, это стихотворение 1979 года поразило меня не только и, может быть, даже не столько неожиданным переходом от идиллического дачного пейзажа к апокалиптической картине, сколько одним-единственным словом. "Сытый"! Сытый конь! Его так и видишь этого коня, сытого, с мощным крупом, так и слышишь, как он хряпнулся о землю. Вот где настоящий реализм-то! Какие там достаточно условные и сразу же узнаваемые "стрелы ирисов" или снопы золотых шаров. Метафизическая реальность оказывается реальней земной картинки.

А вот другая, "верхняя" сторона метафизической реальности в чудесном стихотворном триптихе, посвященном гибели Леонида Губанова. Оплакивая друга, Кублановский зрит дальше:

Скоро приступим чуть не гуртом,

Благо в дорогу не надо добра,

Прямо к сторожке с открытым окном

Старого ключника дядьки Петра.

Ласково ль глянешь на прежних друзей,

Божьих конюшен верный слуга,

Ты — выводя белокрылых коней

На замутненные солнцем луга?

И снова — кони, и снова — зримые, сияющие до рези в глазах. Вот где "реализм"!

"Поэзии Кублановского свойственны упругость стиха, смелость метафор, живейшее ощущение русского языка, интимная сродненность с историей и неуходящее ощущение Бога над нами" (Александр Солженицын).

"Это поэт, способный говорить о го

сударственной истории как лирик и о личном смятении тоном гражданина. Его техническая оснащенность изумительна. Кублановский обладает, пожалуй, самым насыщенным словарем после Пастернака" (Иосиф Бродский).

Два отзыва мировоззренчески очень разных писателей, и оба точные, почти исчерпывающие. Не каждый поэт может похвастаться таким единодушным сочувствием и разновозрастных и разномыслящих людей. Кублановский как бы "безупречен". У него нет откровенно плохих стихов. У него безукоризненный поэтический слух, он никогда не мазнет кистью куда не следует. На его стихах хорошо тренировать молодых стихотворцев, показывая "как это сделано", как надо искать не затертые слова, метафоры. Ну вот хотя бы — стихи Елене Шварц:

Тебе, чья стопа на земле невесома,

шершавую блузу носить

и крепкую корку латинского тома

золой сигаретки кропить.

Как это здорово сделано, какие неожиданные слова, как играют они друг с другом!

Безупречность для него не форма, а содержание. По меткому замечанию покойного Генриха Сапгира, Кублановский из "юнкеров", из "студентов-белоподкладочников". Он никогда не выходит к читателю расхристанным, не "грузит" его жалобами на неудавшееся житье-бытье, не плачет и не просит теплого сочувствия. Здесь чувствуется выучка, причем самостоятельная, выправка, не казенная, а какая-то внутренняя и, по-видимому, родовая...

Сам Кублановский нигде свою поэтическую задачу не формулирует: ни прозаически, ни стихотворно. Но общее состояние русской поэзии он переживает как свое собственное. В конце своего этюда о Твардовском он пишет: "Твардовский жил и творил в те баснословные теперь уже времена, когда казалось, что поэзии ничего не грозит, что она будет существовать всегда и читателей в России пруд пруди: дай им и ей волю — и наступит настоящий поэтический ренессанс. Причем так думали и стихотворцы, связанные с советским режимом, и те, кто был почти подпольщиком. Только теперь, при наплыве новейших культурных технологий, отличающихся подспудной неуклонной агрессией, проясняется, что поэзия вещь хрупкая, что она вымывается ими из цивилизационной духовной толщи. Неужели настоящая поэзия в новом веке окажется потерянной для Рос-сии? Такую лакуну в духовном и культурном ландшафте уже нечем будет восполнить; такая потеря, естественно, повлечет за собой новый виток деградации языка, а значит, и национального духа — со всеми вытекающими для России по-следствиями. Как говорится, "потомки нам этого не простят". Тем важнее сейчас поэтам свести с приходом расчет, провести вдумчивую ревизию наработанного до них...".

Когда я это прочитал, я понял, почему Кублановский "не эмигрант". Не только потому, что сильно чувство родины, ее речи, ее земли (у Кублановского это и Север, и средняя полоса, и Крым). Но еще и потому, что некуда эмигрировать. Настоящий поэт может сегодня только мигрировать, в поисках тех духовных островков, где еще жива и нужна поэзия. Речь не о поэтических салонах, разумеется, а о духе поэзии, который дышит, где хочет, и все реже, слабее.

У Кублановского ее дух почти всегда интимно связан с русским православием:

Соловки от крови заржавели,

И Фавор на Анзере погас.

Что бы ветры белые ни пели,

Страшен будет их рассказ.

Но не то — в обители Кирилла:

Серебрится каждая стена,

Чудотворца зиждущая сила

тут не так осквернена...

Это сравнение Соловков и Кирилло-Белозерска, но это еще и поиск поэтического воздуха. Того, которым может дышать Кублановский.

У него нет собственно духовных стихов, и я заметил, что он никогда не обыгрывает в стихах строки молитв. И здесь он сдержан. Но религиозный пафос присутствует везде, иногда прорываясь с необыкновенной силой, как, например, в этом стихотворении, посвященном Соловкам:

Волны падают стена за стеной

под полярной раскаленной луной.

За вскипающею зыбью вдали

близок край не ставшей отчей земли.

Соловецкий островной карантин,

где Флоренский добывал желатин

В сальном ватнике на рыбьем меху

в продуваемом ветрами цеху.

Там на визг срываться чайкам легко,

ибо, каркая, берут высоко,

из-за пайки по-над массой морской

искушающие крестной тоской.

Все ничтожество усилий и дел

Человеческих, включая расстрел.

И отчаянные холод и мрак,

пронизавшие завод и барак...

Грех роптать, когда вдвойне повезло:

ни застенка, ни войны. Только зло,

причиненное в избытке отцу,

больно хлещет и теперь по лицу.

Преклонение, смятение и боль

продолжая перемалывать в соль,

в неуступчивой груди колотьба

гонит в рай на дармовые хлеба.

Распахну окно, за рамы держась,

крикну: "Отче!" — и замру, торопясь

сосчитать как много минет в ответ

световых непродолжительных лет.

А иногда он, напротив, проливается тихим, согревающим душу светом:

Вмещает и даль с васильками и рожью,

и рощу с пыльцой позолот

тот — с самою кроткою Матерью Божьей

родительский тусклый киот.

Прекрасные, трогательные и пронзительные строчки!

В моем представлении образ Кублановского раздваивается от великолепного стихотворца, несомненного мастера и даже в некотором роде стихотворного аристократа до смиренника, послушника, сторожа или служки в поэтическом храме, где ему любовно знакома каждая мелочь, где он может передвигаться в темноте, с закрытыми глазами и никогда не оступится. И странно: эти образы каким-то чудом не противоречат друг другу.