Андрей Смирнов ВРЕМЯ КОЛОКОЛЬЧИКОВ Александра БАШЛАЧЕВА

Андрей Смирнов ВРЕМЯ КОЛОКОЛЬЧИКОВ Александра БАШЛАЧЕВА

17 ФЕВРАЛЯ — очередная годовщина гибели А.Башлачева, великого поэта Русского рока. Слава Богу, его не коснулась привычная для России посмертная судьба — обходится без массовых истерик и шумных мемориалов. В отличие от Цоя, портреты Башлачева по сортирам не висели и не висят — вспоминают те, кому это действительно нужно.

Однако, как это часто бывает с поэтами или рок-героями, остается недосказанность, позволяющая трактовать творчество кому угодно и как угодно. Из Д.Моррисона сделали “томного софти”, пацифиста и гуманиста, хотя из-за излишнего экстремизма того не взяли в свое время на Вудсток. То же и с Башлачевым, хотя все его строки противостоят серости, пошлости и космополитизму либералов. Жизнь бродячего музыканта постоянно сталкивала его с проявлениями “дури нашей злой — заповедной” , но, подмечая глупости русской жизни и обрушиваясь на них, Башлачев никогда не переходил грань, в отличие от отечественных либералов, про которых еще Достоевский сказал: “Русский либерализм не есть нападение на существующие порядки вещей, а есть нападение на самую сущность наших вещей, на самые вещи... на самую Россию”. Башлачев ответил им “Случаем в Сибири”:

— Зачем живешь? Не сладко жить.

И колбаса плохая.

Да разве можно не любить?

Вот эту бабу не любить, когда она такая!

...Не говорил ему за строй.

Ведь сам я — не в строю.

Да строй — не строй. Ты только строй.

А не умеешь строить — пой.

А не поешь — тогда не плюй.

Я — не герой. Ты — не слепой.

Возьми страну свою.

Но главные его песни немного о другом. Башлачев никогда не занимался борьбой за гласность и демократию, не опускался до банальной социальности, как некоторые его коллеги по рок-цеху.

Его строки — это мучительный поиск утерянного сакрального ритма Руси. Башлачев одним из первых улавливает “ослабевание связи между мертвыми и живыми”: “Не напиться нам, не умыться, Не продрать колтун на ресницах”.

Этот “колтун на ресницах” — знак абсолютной отлученности от света — горнего света спасения, и даже света Валгаллы, по преданию, озаряемой блеском оружия героев (К. Мяло “Посвящение в небытие”).

Башлачев появляется в то время, когда усиливается разрыв с метаисторией России. Отчуждение Русских от источника мистической жизни, от глубин бытия приобретает чудовищные масштабы в годы застоя и особенно перестройки. Внешнее величие Империи скрывало, что русский человек по своему мировоззрению, быту все меньше и меньше отличался от какого-нибудь среднего европейца. (Что особенно заметно в советском кинематографе 70-х годов.)

“А над городом — туман. Худое времечко с корочкой запеклось”; “По Руси, по матушке — Вечный пост”; “Не поймешь нас — ни живы, ни мертвы”, — мрачные образы уснувшей страны. Спящая Русь — страшное явление для Башлачева: “Я боюсь сна из тех, что на все времена” . Русь для него — путь, вечное становление, незаконченность, стихия. В этом он перекликается с Блоком. А его Абсолютный Вахтер очень похож на Победоносцева из блоковского “Возмездия”, странного колдуна, от взгляда которого засыпает Россия, покрываясь льдом. Не вечным льдом Гипербореи, а теплым льдом дремы и забытья. “Но сабля ручья спит в ножнах из синего льда”, — это трагедия для поэта. — “Мы пришли, чтобы раскрыть эти ножны из синего льда” . Башлачев ждет, приветствует, зовет стихии: “Молнию замолви, благослови”; “Храни нас, Господь, покуда не грянет Гром. Раскат грома, буря, ветер, дождь — это хорошо, это Русь” .

Про Башлачева справедливы слова, сказанные К. Чуковским о Блоке, — Русский ветер, Россия и веселое отчаяние гибели были слиты для него воедино. Отсюда понятна странная двойственность Башлачевских строк — с одной стороны, бьющая ключом жизненная энергия, а с другой — предчувствие-ожидание смерти. Башлачев о смерти мыслит как традиционалист. Смерть — инициатический предел. Без смерти не будет воскрешения, не будет перехода в новое, более высокое состояние. И его Русь должна вновь пройти через огненный взрыв-полет:

Выше окон, выше крыши.

Ну чего ты ждешь? Иди смелей, лети еще, еще.

Что, высоко? Ближе. Ближе.

Ну, вот уже тепло. Ты чувствуешь, как горячо?

Или:

Не плачь, не жалей. Кого нам жалеть?

Ведь ты, как и я, сирота.

Ну что ты. Смелей. Нам нужно лететь!

А ну, от винта. Все от винта!

Здесь возрождение мифологического сюжета. Чтобы пробудить героя от смертельного сна, нужно сначала воспользоваться мертвой водой и только затем живой.

Башлачев предсказал свой уход на стыке зимы-весны, но, предвидя забвение своих строк, верил в возвращение:

Да я за разговорами не разберусь,

Где Русь, где грусть.

Нас забудут — да не скоро.

А когда забудут, я опять вернусь .

И снова та же картина. Герои великого прошлого — не более, чем персонажи кино или рекламы; народ, замерзший перед оком ТВ-экрана; все также “спит северная страна”. И лишь самые чуткие слышат издали приближающийся еще тихий звон колокольчиков. Время приходит. Башлачев возвращается.

Андрей СМИРНОВ