Владимир БОНДАРЕНКО ПУТЬ ПИЛИГРИМА

Владимир БОНДАРЕНКО ПУТЬ ПИЛИГРИМА

Думаю, что все дети обладают чувством первопроходца, делая открытия каждый день, у себя на даче, на соседней улице, даже дома. Со временем у большинства людей это чувство проходит. Так же, как и страсть к путешествиям.

Скажу честно: я всю жизнь болен страстью к путешествиям. Помню, когда работал инженером в научном институте бумаги, с удовольствием ездил в каждую дыру, будь то Боровичи или литовский Григишкес, Сызрань или эстонский Вильянди. Коллеги отказывались под любым предлогом: семья, дети, спорт, болезнь, спокойный диван дома, а я мчался на любой край света. Целлюлозно-бумажные комбинаты были разбросаны по всему Союзу, и плюс всегда на большой воде, так что было куда ездить. Кондопога, Сегежа, Архангельск, Сыктывкар, Красноярск, Сясь, Пермь, Марийск, Братск и так далее. Как только мы с моей первой женой Наташей закончили лесотехническую академию и приступили работать в институт бумаги под Москвой (в Правде) в 1969 году, буквально через неделю мы уже ехали на самостоятельную выработку на Сясьский целлюлозно-бумажный комбинат.

То же самое происходило и после моего перехода в журналистику, в "Литературную Россию" в 1977 году. Многие журналисты тоже предпочитали и предпочитают отсиживаться в домжуре или ЦДЛ, а не ездить в теплушках, не летать на вертушках, не ночевать непонятно где, от сеновала до нетопленного рабочего общежития. Ведь сразу в журналистскую элиту с люксами и пятизвёздочными отелями не попадёшь ни у нас, ни в Америке, ни в Европе, сначала надо доказать, что ты можешь.

Да, не будем скрывать, у нас в Советском Союзе был жёсткий выездной режим, сам много лет был невыездным (но об этом позже), попасть за границу было нелегко. Но, к счастью для нас, путешественников, мы жили не в Албании или на Кубе, где всё пространство за неделю можно пешком исходить, а в Советском Союзе, где всего было полно, от сырья до пространств, от истории до географии. Мы были и остаёмся самодостаточной страной, от экономики и обороны до пространств для путешествий.

У нас в стране была своя тундра и Северный полюс, вечные льды и сорокаградусные морозы, и я побывал на Новой Земле и на острове Путятин, в бухтах Баренцева моря и у Берингова пролива, ходил в подводное плавание на подлодке к берегам Норвегии, изучил все крупнейшие города Севера, от Норильска и Воркуты до Мурманска и Полярного, Архангельска и Беломорска, Якутска и Петропавловска-на-Камчатке.

У нас в стране была своя пустыня, и я находил красоту среди песков, особенно, когда впереди виднеется зелёный оазис, где тоже можно окунуться в прохладную воду. Я объездил вместе с друзьями Юрием Кузнецовым и Атамурадом Атабаевым всю Туркмению, от песков до горных границ с Ираном, весь Казахстан вместе с друзьями Оралханом Бокеевым и Ролланом Сейсенбаевым, Владимиром Личутиным и Абишем Кекильбаевым. Спускались к подземным озёрам и плавали на лодках по подземным рекам, поднимались в горы. Помню, после ночного подъёма на Медео с Владимиром Личутиным бедный Олжас Сулейменов, потерявший нас, вызвал вертолеты для поиска. Мы же были в правительственной делегации. Объездил весь Азербайджан вместе с друзьями Талехом Бабаевым и Сабиром Азери, от границ с Арменией и Грузией через Гянджу, через реки и водопады, до молоканских сёл Ивановка и Славянка, откуда родом предки Александра Проханова, до чудесного многоязыкого Баку и изумительного каспийского взморья.

В Душанбе мы жили в номере с белорусским поэтом, моим сверстником Володей Некляевым. Сейчас его занесла нелёгкая в Польшу, в глухую оппозицию к Лукашенко. Тогда же был отчаянный малый, пока мы отдыхали под чинарами, нашёл себе разбитную девчонку славянских кровей, повёл в номер. Она ему говорит: "Слушай, у меня что-то неладное, может заразу какую подхватила, давай проверюсь…", наш поэт безмятежно: "Прорвёмся…" Вот с тех пор этот некляевский лозунг "Прорвёмся" не раз и меня вёл по жизни, правда, совершенно в других ситуациях. К примеру, в Афганистане или в Приднестровье. Когда в Герате я настоял на том, чтобы посетить стариннейшую мечеть, видел настороженные лица и у встреченных в мечети афганцев, не менее настороженные лица были у нашей охраны.

У нас в Советском Союзе была своя собственная маленькая, чудная Европа, и мы тогда восхищались нашими прибалтами, видели в них эталон Европы, подражали им. Сейчас этот эталон померк. Но в те годы я объездил всю Прибалтику, включая Калининград, и как инженер, и как журналист, восхитился эстонским Тойла, где доживал наш гений Игорь Северянин, встречался в Каунасе с сестрой художника Чурлёниса, ей уж было под 90 лет, подружился там с замечательным музыкантом Гедрюсом Купрявичусом, устраивавшим всему городу колокольные концерты. В Эстонии дружил с Энном Ветемаа, братьями Туулик, хорошими писателями, благодаря России ставшими известными по всей Европе. Друскининкай, Паневежис, со своим замечательным театром. До сих пор помню все закоулки старого Вильнюса, Рига привлекала меньше. Но под Ригой находился наш писательский Дом творчества в Дубултах, где проходили семинары молодых критиков со всего Союза. В Тарту я специально приезжал на лекции Юрия Лотмана, переписывался с ним, печатался в Тартуских знаменитых учёных записках. Тарту я любил в те годы даже больше Таллина, и бывал там регулярнее.

Думаю, сейчас, став уже навсегда задворками Европы, и в культурном, и в экономическом, и в научном отношении, Прибалтика резко ослабеет и захиреет, да и кто, кроме родственников, будет туда ездить, если есть Испания, Италия, Франция за те же деньги с более интересными маршрутами. Разве что военных баз против России НАТО настроит, за счет натовских баз и будут жить.

У нас в стране были свои субтропики, и любители южного солнца частенько заглядывали в Батуми, Сухуми, бродили по улочками старого Тифлиса, ища пейзажи Пиросманишвили. Помню стихи несравненной Беллы Ахмадулиной: "В Махинджаури близ Батуми / Она стояла на песке. / Она была такая гордая…" – имперские стихи, между прочим. Бывал там и я, встречался с мудрыми грузинскими писателями, с тем же Чабуа Амиреджиби, дружил с Гурамом Панджикидзе, ходил по грузинским театрикам. Там впервые услышал о художнике двадцатых годов Зиге Валишевском. Позже с его работами познакомился в Польше.

Сама Россия с её просторами могла удивить кого-угодно. Чудный деревянный русский Север, старая Вологда, Сольвычегодск, Холмогоры, откуда идёт мой материнский поморский род Галушиных, Кострома, Великий Устюг, мой родной Петрозаводск со старой петровской круглой площадью. Я не злостный антисоветчик и не ревностный сноситель памятников, но громадный памятник Ленину работы Манизера никогда и никак не вписывался в пределы старинной круговой площади. Вернуть бы знаменитый изящный памятник Петру Великому работы ученика Клодта известного скульптора Шрёдера на своё прежнее место, в центр Круглой площади, а громоздкому гранитному Ильичу найти бы другое подобающее место в новой части города. И я уверен, эту изумительную площадь занесли бы в анналы памятников и ансамблей ЮНЕСКО. Даже в советское время памятник Ленину показывали отдельно, а Круглую площадь отдельно, настолько они не гармонировали друг с другом. Пора забывать о политике и думать об истории и эстетике. Так же, как вписывался гениальный памятник Дзержинскому на Лубянке (о чём писал даже Михаил Шемякин), так же органично вписывается в Круглую площадь и вытесненный в скверик у озера памятник Петру.

Помню Алтай и Телецкое озеро, где строил со студенческим отрядом Кедроград на Иогаче, где чуть не утонул в быстрой реке Бие. Помню извилистый Владивосток, из которого давно уже можно было сделать всероссийский центр, не меньше Сан-Франциско. Помню горячие источники Камчатки, и горы, каждая из которых гораздо выше японской Фудзиямы, но кто слышал о камчатских горах? Помню новосибирский Академгородок, наше писательское выездное совещание молодых, где мы открыли чудесный поэтический и песенный дар Николая Шипилова… Помню старую Пермь, старый Иркутск, Байкал, дачу моего друга Валентина Распутина, помню старый Красноярск и Овсянку, где всегда останавливался у Петровича, привечавшего в ту пору молодых писателей… Впрочем, может быть, о своих русских странствиях и открытиях я напишу позже целую книгу.

А мысль моя о том, что и безвыездными, мы путешествовали как по всему миру – по всему нашему Союзу, не чувствуя себя обделёнными в странствиях и скитаниях.

Отношение к всемирной истории и географии у меня изменилось после того, как я в 1975 году купил трёхтомник Джавахарлала Неру "Взгляд на всемирную историю". Может быть, нынче он выглядит не больше, чем частный взгляд известного политика, появились и более серьёзные работы, да и сама история изменила своё направление. Но тогда, в 1975 году, я вдруг понял, что европоцентричный взгляд на мир – это взгляд европейского колонизатора, который и на индуса и на китайца смотрит как на домашнюю обезьяну. Не более. Парадокс в том, что при всём обличении в Советском Союзе западного империализма, в школах и вузах мы изучали всё тот же колониальный европоцентричный курс истории, только с поправкой на классовую борьбу. Джавахарлал Неру, думаю, не мне одному прочистил мозги, рассказав, сидя в тюрьме, что ещё до всяких Европ существовали мощные древние цивилизации: китайская, индусская, исламская, славяно-византийская, древнеамериканская… И среди них – не выше, не ниже – европейская.

Я перестал смотреть на Европу, как на кладезь всемирной премудрости. "Китай в те времена (династии Тан. – В.Б.) был в авангарде цивилизации и с некоторым основанием мог смотреть на тогдашних европейцев, как на полуварваров. В известном тогда мире Китай был ведущей страной…"

Впервые за рубеж я выехал с молодёжной комсомольской группой в Польшу году в 1971-ом. И хотя был ещё инженером молодым, но увлекался историей, литературой, писал и печатался в газетах и журналах, и в Кракове встретился с молодой тогда еще слависткой Ядвигой Шимак, сейчас уже известным профессором. Она рассказывала о своём друге кинорежиссере Романе Полански, показывала его фильмы, рассказывала о своих встречах с моим питерским знакомым Иосифом Бродским. Краков мне и понравился больше всего, Варшава выглядела как новодел, промышленные города не впечатляли. Вслед за Польшей постепенно я осваивал и Варну, где после бурных писательских посиделок с болгарскими друзьями-писателями я оказался на операционном столе хирурга, зашивавшего мне руку. Лозунг той поры: "Всё пропьём, но флот не опозорим". И болгарские друзья-писатели мне дружно помогали исполнять этот лозунг. О путевых заметках я тогда не думал, кропал себе потихоньку свои сочинения, и отдыхал с женой и сыном Гришей на пляже. Помню, тогда в болгарском писательском доме творчества познакомился с Виталием Коротичем, молодым ультракомсомольским поэтом. Эх, надо было утопить в море… Впрочем, иуда Яковлев на это место другого бы нашёл.

Это были годы моего литературного взросления, и со временем уже на каждую новую страну я смотрел не как турист, а как первооткрыватель с русским сердцем, старающийся найти, разыскать какие-то новые страницы русской истории и культуры, забытые в советское время или вовсе неизвестные. Скажу без ложной скромности, мне было присуще чувство первооткрывателя, умеющего найти то, что не замечают другие, не боящегося написать о том, о чем боялись в советское время писать другие, даже более известные и именитые.

В Финляндии открыл впервые в советское время для России заново великого художника Аксели Галлена, близкого к маршалу Маннергейму и потому не замечаемого советской печатью. Первым в советское время написал о нём, и был горд, что две моих статьи сразу же перепечатали в финском журнале "Тайде". А я нашёл в финских архивах письма Горького и Репина, Рериха и Буренина к Галлену, уговорил наш автобус и экскурсовода отвезти меня в сторону от маршрута, в музей финского художника в местечке Тарваспяэ. Я тогда ещё инженерил, но уже учился в Литературном институте и уверенно заявлял свои права на открытия. Позже, когда по совсем иным делам меня таскали в КГБ, мне показали донесение сексота о моём вольном поведении в Финляндии, об отклонении от маршрута. Надо же, в каждой советской тургруппе был свой сексот, кроме официального руководителя. И сколько же отчётов хранится в архивах КГБ.

В Германии открыл изумительного мастера Генриха Фогелера, и хотя вынужденно остановился на его карельских страницах жизни, на его картинках социалистического строительства, но опьянён был прежде всего его ранними чудными романтическими работами периода Ворпсведе. Фогелер, как и его друг поэт Райнер-Мария Рильке, автор книги о Ворпсведе, был влюблён в Россию. Генрих Фогелер в годы революции переехал в Карелию, а умер в годы войны на поселении в Казахстане. И опять же я первым в советский период написал об этом замечательном художнике.

В Мексике на приёме в Советском посольстве познакомился с художником Влади, Владимиром Викторовичем Кибальчичем, сдружился с ним, он задарил меня тайком от своей строгой жены рисунками и гравюрами, он рад был встрече с русским, ибо большинство других советских журналистов в тот период избегали общения с известным троцкистом, сыном Виктора Сержа, близкого друга Льва Троцкого. Я же не побоялся этих встреч. Никому ничего не говоря из труппы Малого театра, с которым в качестве завлита приехал в Мексику на месячные гастроли, 7 ноября, в день рождения Льва Троцкого (вот откуда реальная дата начала Октябрьской революции, один из вождей большевизма решил себе сделать подарок на день рождения), я с утра решил побывать в доме-музее Троцкого, где художник Влади мне и рассказал самые неожиданные факты из своей жизни. Кроме работ Влади провёз я через пограничные заслоны и роман его отца – Виктора Сержа-Кибальчича "Дело Тулаева". Не только провёз, но и сумел напечатать со своим предисловием в самом начале нашей перестройки в журнале "Урал".

Иногда обида берёт: я – критик, журналист, не претендую на академические лавры, не скрываю все свои находки, первым вывел в новой России имена харбинского мистика Альфреда Хейдока, могучего подслеповатого старика, финского гения Аксели Галлена, филоновцев, иллюстрировавших "Калевалу", Генриха Фогелера, Виктора Сержа и художника Влади, датчанина Оге Маделунга, поэтов и писателей второй эмиграции, но потом появляются общества их имени, сайты Хейдока и Сержа, солидные биографии и монографии, альбомы и исследования, и нигде никакой хоть маленькой ссылки на того, кто в советской и постсоветской России впервые опубликовал их работы, заговорил об их таланте. Меня тянуло к романтико-героическим, трагическим биографиям молодых творцов истории и культуры, из белого ли они были стана, или из красного – всё равно. Первым опубликовал в газете "День" весь сборник стихов белого романтика Леонида Каннегиссера, убийцы Урицкого. Докопался до стихов красного романтика Оскара Лещинского, опубликованных в Париже в сборнике "Серебряный пепел":

По каналам бледно-алым

я движением усталым

Направляю лодку в море

к лиловатым берегам.

Замок дожей, непохожий

на всё то, что знал прохожий,

Промелькнул, подобно тонким

и воздушным кружевам.

После революции этот декадент и романтик вернулся из Парижа, стал чекистом, был послан Кировым на Кавказ поднимать восстание горцев в тылу деникинской армии, был схвачен английской контрразведкой и расстрелян. В Махачкале есть улица его имени, но его чудные серебряные стихи так и не перепечатаны до сих пор нигде. Думаю, когда-нибудь я переиздам его дивный парижский сборник.

На Дальнем Востоке откопал яркие стихи биокосмиста Александра Ярославского.

"На земле революция, торопитесь и вы!" – взывал поэт к инопланетянам. В годы нэпа этот революционер опубликовал гневные стихи против новых буржуев "Сволочь-Москва". Когда я написал об этом, меня опять таскали в КГБ, что за "Сволочь-Москва"? Написал безграмотным операм объяснение, что речь идёт о нэпманской Москве, а сборник вышел официально в Москве же. Не стал им объяснять, что позже разочаровавшийся поэт попал в лагерь на Соловки, вернулся, уехал в Берлин, где ушёл в белогвардейщину, а вскоре и таинственно погиб. Ничего не знающие составители революционных антологий изредка вставляли его стихи о Ленине в свои сборники.

Написал о первых научных трудах Велимира Хлебникова, о филоновских стихах.

Я не был единственным подобным искателем, задолго до официальных разрешений о мистиках и романтиках, авангардистах и религиозных поэтах писали в краеведческих изданиях, в университетских многотиражках Ревоненко, Парнис, Толя Иванов… Мы даже как-то находили друг друга. Официальные историки литературы и искусства проходили мимо. Сейчас они говорят, что это всё было запрещено. Но в питерских букинистических лавках абсолютно свободно можно было за небольшие деньги купить сборники Гумилева и Ахматовой, футуристов и имажинистов. Можно было и написать о них где-нибудь в районной газете или в краеведческом сборнике.

В годы перестройки появились скопища литературоведов и искусствоведов – трупоедов, заглатывающих эти новые имена тогда и только тогда, когда это стало не опасно, дозволено и даже модно. А ведь меня-то за мои находки и упоминания о них таскали по разным грозным кабинетам. Скажем, сообщаю я в газете "Советская Россия" 22 июня аж 1983 года, в самые годы застоя в статье "Истина слова": ""Открыт глаз, открыто сердце, не устаёт рука", – писал Николай Рерих о прозаике Альфреде Хейдоке, и дальше поясняя творчество писателя: "Помимо увлекательного содержания и вдумчивого изложения, "Звёзды Маньчжурии" полны тех внутренних зовов, которые пробуждаются на древних просторах, напитанных славою прошлого..."" И так далее. А доктор наук Леонид Резников пишет в это время в ЦК КПСС донос о том, как посмел молодой критик Бондаренко воспевать белогвардейскую романтику Хейдока и где умудрился он прочитать запрещённые, вышедшие в эмиграции "Звёзды Маньчжурии".

Меня вызывают к главному редактору "Советской России": как посмел? Хорошо ещё, что Альфред Петрович Хейдок тогда был жив и уже вернулся из Харбина в Россию, отбыл свой срок и жил в Сибири, даже печатался в местной прессе, о чём доносчик не знал. Я воспел советского литератора, что тут плохого? Вышел на связь с Всеволодом Никаноровичем Ивановым, тоже бывшим харбинцем, когда-то служившим у Колчака. Это из-за него чуть не расстреляли другого Всеволода Иванова.

После статьи об Аксели Галлене новый донос в ЦК КПСС уже от другого доктора наук: "Почему советский критик воспевает реакционного финского художника, к тому же адъютанта маршала Маннергейма?" И так за каждого вновь открытого мастера на меня сыплются доносы и в редакции газет, чтобы неповадно было печатать Бондаренко, и в карательные органы.

После передовой в "Правде" об антиленинской позиции молодого критика Владимира Бондаренко я на годы стал невыездным. Даже когда мой начальник в журнале "Современная драматургия" , умный и смелый человек, журналист и драматург Василий Чичков, включил меня в писательскую делегацию в Монголию, меня и туда не пустили. Так до сих пор и не был. Только когда ушёл из литературных изданий работать в театры, сначала в Малый к Михаилу Царёву, спустя годы в МХАТ к Татьяне Дорониной, я, как завлит, просто обязан был ездить на гастроли, ибо на гастролях завлиту работы всегда хватает. С театрами вместе я проколесил и по Мексике, и по Германии.

В Германии мы были в самый исторический период, когда ломали стену между двумя Берлинами, взял себе на память кусочек той стены, сам шёл в той исторической демонстрации по улицам Берлина (не по идейным соображениям, а как журналист), которая опрокинула все шлагбаумы, разделяющие восточный и западный Берлин. И как нас ругали газеты всего западного мира за ту берлинскую стену? Спустя годы я увидел новые стены: в Северной Ирландии, между протестантами и католиками в Белфасте, в Вифлееме, где евреи стеной отгородились от арабов. И никто их уже не критикует. Знаменитый двойной подход.

Началась перестройка, всем россиянам открыли выезд. Начался и новый период моих путешествий, странствий и открытий. С 1990 года вместе с моим другом Александром Прохановым основали газету "День". Читатели привыкли к регулярным полосам в газете: "День" в Германии", "День" во Франции", "День" в Америке" и так далее. А вместе с очерками шли беседы с Ле Пеном и Збигневом Бжезинским, с Владимиром Максимовым и Григорием Климовым. Я выступал на юбилейном съезде НТС во Франкфурте-на-Майне, был единственным официальным русским гостем на съезде Ку-Клукс-Клана в Атланте. Помню, известный тогда "огоньковский" журналист Феликс Медведев встретил меня в Мюнхене на радио "Свобода" и поразился, кто пустил сюда этого краснокоричневого? Мой друг Петя Паламарчук даже боялся подходить к Гармиш-центру, я прочёл там цикл лекций о русской литературе. Когда прочёл несколько лекций о русской литературе в логове американской военной разведки в Гармиш-центре в Альпах, разразился скандал. Туда вылетала целая комиссия из Бнай-брит из Нью-Йорка выяснять причины моего появления. Начальник центра, американский генерал, вскоре вынужденно вышел в отставку. В главной американской военной газете (аналог нашей "Красной Звезды") появилась целая статья с фотографиями и разъяснениями. Не знаю уж, за кого меня принимали в этих моих странствиях по Европе и Америке, но я был всего лишь неистовый скиталец по неизведанным местам, собиратель истины о русской культуре.

Спустя годы также попал в другой военный центр в самом США – Монтеррей, где в годы холодной войны преподавало до тысячи русских эмигрантов. Как мне признался один из них: мы неплохо заработали на холодной войне. В русском центре Монтеррея должны были пройти курсы все без исключения старшие офицеры армии США, они должны были знать своего будущего противника. В Гармиш-центре занимались все офицеры НАТО. А многие русские литераторы от Ивана Буркина до Валентина Прусакова преподаванием в этих разведцентрах зарабатывали на жизнь.

Кстати, ни разу, ни в советское, ни в антисоветское время я не ездил за границу за счёт Союза писателей России. Чем-то не подходил высокому литературному начальству ни в советское, ни в антисоветское время. Хотя, поправлюсь, один раз всё же ездил за рубеж за счёт Союза писателей СССР. По рекомендации Александра Проханова ездил в составе писательской делегации из двух человек (вместе с Юрой Скопом) в воюющий Афганистан. Мне была интересна древняя гордая страна, но, прежде всего, мне как критику и литератору хотелось понять чувства молодых солдат, воюющих в составе ограниченного контингента. Через Афганистан прошли десятки тысяч русских ребят, которым предстояло дальше жить дома, в России. Я хотел понять, что они переживали, какими людьми становились.

Мы с Юрой Скопом прилетели в Кабул, нас отвезли на машине в правительственный особняк с вооружённой охраной, где мы и должны были жить вдвоём. Мы были официальной культурной делегацией. Программа была расписана афганским руководством: встреча с министром культуры, с афганскими писателями, музеи, театры – и всё под охраной. И всё в центре Кабула.

По такой программе вслед за нами действовал поэт Андрей Дементьев, ни разу не покинувший центра Кабула, и другие приезжающие официальные литераторы. Я такую программу еле вытерпел два дня, из одного охраняемого особняка на машине и под охраной ехали в другой. Официальные слова, официальные заверения во взаимной дружбе. Думаю, и самим афганским руководителям культуры мы были ни к чему, своих проблем хватало. На третий день я, созвонившись заранее со штабом наших войск, расположенным в бывшем королевском дворце, высоко над городом, выехал к ним. Все рекомендации Александра Проханова были мною получены заранее. Репутация Проханова в войсках в Афганистане была настолько высока, его вылазки с нашими разведчиками и десантниками были настолько рискованны, что его боевые друзья с радостью готовы были оказать мне помощь. Вернее – нам. Я поговорил с Юрой Скопом, или он остается ещё дней на десять в нашем особняке и продолжает официальные встречи, или, если хочет увидеть живую жизнь и наших солдат, и афганцев, и саму страну, присоединяется ко мне. Юра с радостью согласился сменить дислокацию и образ жизни.

Мы написали программу максимум: осмотреть все главные центры Афганистана, побывать в реальной боевой обстановке в частях, поговорить с ранеными в госпиталях, с разведчиками и особистами, с представителями афганского командования, воюющего на нашей стороне, с простыми солдатами. Думаю, благодаря Проханову, нам максимально пошли навстречу. Нам выделили на все дни странствий боевого офицера из отдела пропаганды, дальше началась походная армейская жизнь. Подобрали армейскую офицерскую одежду, которую позже и подарили на память. Сначала вылетели в Шиндант, армейский центр, оттуда на бэтээрах прошли до Герата по афганским дорогам. Целый день на броне, под афганским солнцем, руки, которыми держались за поручни, обгорели больше всего. Герат – это уже центр шиитского Афганистана, другие обычаи, да и бои не столь ожесточённые.

Город не разрушен, недалеко от города гробница нашего знаменитого поэта Алишера Навои. Мы как-то со школьных времён привыкли считать его чуть ли ни советским поэтом, гордостью наших среднеазиатских республик. Он и на самом деле – туркмен, но большую часть жизни прожил всё-таки в Афганистане и похоронен под Гератом.

Мечети, восточный базар, там же встреча с руководством гератских спецслужб, встреча с перешедшими на нашу сторону душманами. Мы даже сфотографировались с ними, и у нас в руках автоматы, и у них. После Герата летим в Кандагар. Там уже не до афганцев и музеев.

Город напоминает виденный в фильмах разрушенный Сталинград, всё простреливается, каждое движение под контролем. Там уже спим в солдатских домиках, едим солдатскую еду, беседуем с нашими солдатами. Интересный разговор с особистом. О наркотиках, о продаже оружия душманам нашими же солдатами, о любителях войны, псах войны, которые сами добровольно рвутся в ночные вылазки и не столько за трофеями, сколько из желания повоевать, поубивать.

Ребята из разведки подарили мне после нашего душевного разговора дубинку, снятую с убитого главаря одного из подразделений душманов. Внутри дубинки в выдолбленное отверстие залит свинец. Сама дубинка разукрашена старинными афганскими рисунками, но кое-где краска сошла из-за наносимых ударов. Подарили ещё и кинжал, предлагали даже в придачу боевую "лимонку". От гранаты отказался, кинжал с сожалением тоже пришлось вернуть, не пропустили бы таможенники, а вот дубинку привёз с собой, так и хранится, как боевая реликвия. Рядом с древним индейским кривым мечом, вывезенным из Америки. По каким головам она прошлась в своё время?..

Небольшая речка вдоль Кандагара, в спокойное время можно и искупаться. Едем в афганский госпиталь, покалеченные афганские дети, наши усталые врачи. В основном подрываются на минах, чьих – наших, душманских – уже не разобрать. Тем более в тех местах фронт не раз сдвигался в ту или иную сторону, даже наши сапёры не знали, где и что заминировано.

Скажу честно, ни в каких боях мы не участвовали, разве что из вертолёта следили за действиями, и с горных высоток стреляли из орудий в зелёнку. Надеюсь, ни в кого не попали. Но ездили по тем же дорогам, где то вчера, то позавчера подорвался наш бэтээр, летали на тех же вертолетах, которые регулярно сбивались американскими "стингерами".

Даже в хорошо охраняемом Кабуле риск оставался у каждого приезжего русского, что уж говорить о Кандагаре, или о пыльных дорогах со зловещими ямами от мин. Из Кандагара летели обратно в Кабул в медицинском самолёте, набитом стонущими тяжелоранеными солдатами.

Одна из самых тяжёлых сцен до сих пор перед глазами. В госпитале они всё же уже ухоженные, подлеченные, а уж кому не суждено было выжить, были отправлены на "двухсотых" домой на родину.

В самолёте летели те, кто ещё вчера рассказывал с друзьями анекдоты, чистил оружие, готовился к бою, а сегодня один шанс на спасение – сначала центральный госпиталь Кабула, затем Москва. Легкораненые оставались в местных госпиталях, в Кабул летели лишь тяжёлые. Кровь, бред, стоны. Думаешь: зачем им сдался этот Афганистан? А зачем сегодня Афганистан американским солдатам? И почему наша интеллигенция, бурно протестующая против нашей афганской войны, молчит по поводу американцев?

И каково лицемерие самих американцев? Объявлять блокаду нашей Олимпиады, снабжать оружием все годы войны душманов, а сегодня успешно пользоваться всей нашей афганской информацией? И зачем наше командование снабжает их своей секретной информацией?

Петрозаводск, 3 августа 2008 года