ГОЛУБЫЕ ГЛАЗА

ГОЛУБЫЕ ГЛАЗА

Дни шли, а я сидел в деревне на Амазонке и ждал, пока придет пароход и увезет меня отсюда. Ночевал я в одном месте, где сдавали комнаты. Когда я зажигал среди ночи свет, потолок покрывали сотни прозрачных саламандр — они неподвижно сидели там вверх тормашками. Поесть можно было тоже только в одном месте — в хижине без окон, с неосвещенной кухонькой и двумя металлическими столиками, выставленными на дорогу прямо в грязь, а дорога служила единственной улицей. Вот там я и сидел. Однажды в конце дня такого сидения по дороге ко мне подошел старик и спросил: «Sprechen sie Deutsch?» Он был в чистой джинсовой одежде, выцветшей до облачного оттенка, а лицо его слишком долго жгло солнцем. Разочарованный моим невежеством, он перешел на английский и произнес такой монолог: «Вероятно, вы думаете, что я индеец, но я не индеец. Посмотрите в мои глаза — они голубые. У индейцев нет голубых глаз. Я не индеец. Индейцы — как животные. В Германии у нас была верная идея. Один маленький укол и — пуфф! больше ничего. Посмотрите на мои глаза — они голубые…» И так все дальше и дальше, до самой темноты.

Большинство немцев верят, что у Гитлера были голубые глаза, но они у него были карими. Официальные фотографии высших нацистских чинов часто ретушировались, чтобы глаза получались голубыми, а немигающий взгляд был таким чистым и холодным, как горное озеро, как ледник, как безоблачное небо, как плод воображаемой беспримесной крови.

Много лет спустя я ехал по индийской равнине, до ближайших городков — много часов езды, сквозь монотонную череду обмазанных грязью деревушек с единственным деревом, в тени которого сидят на корточках двое мужчин, курят, трое детишек расчерчивают классики в пыли, четыре грифа препираются над собачьим трупом, женщина тащит за собой одинокую козу, еще двое мужчин на повозке, запряженной волом, три вороны бесцельно чего–то клюют, четыре мухи устроились у меня на ноге. Машина притормозила, как это часто бывало, перед стадом коров, запрудившим всю дорогу. Среди животных шел бродячий монах в обычной оранжевой рясе, с деревянным посохом и миской для подаяний, а его выбритая голова была расписана полосками Шивы. Однако, он был гораздо выше обычного, а кожа его имела подпаленный розовый оттенок — не смуглая. Когда машина медленно прокатилась мимо него, он поднял миску к окну, не говоря ни слова, и какой–то миг смотрел на меня небесными, непостижимыми глазами цвета голубых ледников.