XII

XII

Воскресший мертвец. — Отъезд. — Зловещие предчувствия.

— ДОКТОР, ОН УМЕР? — СПРОСИЛИ В ОДИН голос Фредерик и Эдмунд у доктора Леблона, который наклонился над бесчувственным телом богатыря и внимательно его выслушивал. Старый Грундвиг рыдал, стоя на коленях у постели.

Доктор не ответил, продолжая слушать. Фредерик Бьёрн повторил вопрос.

— Боюсь, что да, — отвечал наконец доктор. — Пульс не прощупывается, сердце неподвижно; приставленное к губам зеркало не запотело. Впрочем…

— Что «впрочем»?.. О, ради Бога, не томите нас…

— Еще не вся надежда потеряна. Состояние его очень похоже на смерть, но органы могут функционировать иногда так слабо, что их деятельность остается незаметной. Во всяком случае, времени терять нельзя.

— Говорите скорее, что нужно делать?

— Пока нужно тереть тело снегом, как можно сильнее, а после мы увидим.

Грундвиг быстро вскочил на ноги и выбежал вон. За ним бросились еще человек десять норландцев. Притащив снегу, они начали растирать им богатыря так усердно, что через несколько минут от его тела пошел густой пар.

— Хороший признак!.. Очень хороший!.. — проговорил доктор, потирая руки, и приготовил укрепляющее лекарство для приема внутрь.

— Растирайте, растирайте хорошенько! — говорил он матросам.

Сняв верхнее платье и засучив рукава, доктор и сам стал тереть те части тела Гуттора, пробуждение которых к жизни было особенно важно.

Через несколько минут он достал серебряную трубочку и попробовал вставить ее в рот богатыря, но челюсти были сжаты так крепко, что не было никакой возможности их разжать.

Тогда доктор взял ножичек и, просунув его лезвие между зубами Гуттора, раздвинул их и вставил трубочку, через которую и начал вдувать в грудь гиганта воздух, сперва понемногу, потом все больше и больше.

Зрители стояли неподвижно, затаив дыхание. На бесстрастном лице доктора ничего нельзя было прочесть.

Прошло с четверть часа; за этот короткий промежуток времени бедный Грундвиг успел постареть на десять лет. Доктор передал трубку Фредерику Бьёрну, прося его делать то же, что перед тем делал он, а сам снова принялся выслушивать Гуттора. Первое время на лице Леблона отражалась надежда, но потом он вдруг сильно побледнел.

— Почти нет никакой надежды, — объявил он, поднимая голову. — Я испробую последнее средство.

Он взял стакан, положил в него кусок ваты, пропитанной спиртом, и приставил эту банку к левой стороне груди богатыря. Банка подействовала, на груди вздулся огромный желвак. Три раза повторил доктор эту операцию над левой стороной груди, потом над правой, после чего влил больному в рот ложку приготовленного питья и сказал:

— Если через несколько минут не обнаружится признаков жизни, это будет значить, что смерть сделала свое дело.

Только он это проговорил, как на щеках Гуттора показался слабый румянец.

— Слава Богу! — вскричал доктор. — Он приходит в себя.

Все присутствующие вскрикнули от радости, как один человек. Доброго богатыря одинаково любили и белые, и эскимосы.

Доктор надрезал ланцетом все шесть опухолей. Из них полилась кровь, несомненно доказывая, что больной жив. Затем молодой человек сделал кровопускание из руки и, выпустив полстакана крови, остановил ее. На руку наложили повязку. Гуттор слабо вздохнул и открыл глаза, но сейчас же закрыл их опять. Доктор велел завернуть богатыря в одеяла и дал ему ложку горячего вина. Гуттор выпил его сам и знаком попросил еще. Доктор исполнил его желание.

С этой минуты выздоровление быстро пошло вперед. Через десять минут Гуттор открыл глаза уже совсем и узнал присутствующих. Чтобы рассмотреть их лучше, он даже хотел привстать, но доктор запретил ему это. Богатырь послушался и, взяв руку Грундвига в свою, стал нежно пожимать ее.

С возвращением сознания к больному вернулась и память.

— Спасибо, доктор! — произнес он. — Вы спасли меня от смерти. Теперь я должен исполнить великую обязанность и сделать важное разоблачение. Я никогда не забуду, что вам я обязан возможностью сделать это, и, если вам когда-нибудь понадобится моя жизнь, берите ее.

— Ладно, ладно! Не говорите слишком много, это вам вредно.

— Мне лучше, когда я говорю. Я задохнусь, если не выскажу всего, что знаю.

— Ну, как хотите, только, пожалуйста, не утомляйте себя.

— Добрый мой Грундвиг, — сказал тогда богатырь, обращаясь к своему другу, — как мне тебя благодарить? Я уверен, что это ты меня спас, отыскав умирающего на снегу. Смерти я не боюсь — я видал ее близко, но умереть теперь, когда… Скажи, ведь это, конечно, ты первый вспомнил обо мне?..

— А как же иначе? Разве мы можем жить друг без друга?

— Правда, Грундвиг. Мы друг друга дополняем: ты голова, а я руки.

— Милый Гуттор!..

Прочие норландцы скромно отошли в сторону, чтобы не мешать друзьям беседовать по душам.

— Кстати, Грундвиг, что же ты не спрашиваешь меня, как со мной случилась эта история? — поинтересовался богатырь.

— Я боюсь, что тебе повредит разговор.

— Не бойся, я крепок, а есть вещи, которые следует сообщать как можно скорее.

— Ты меня пугаешь!

— То, что я собираюсь тебе сказать, Грундвиг, — дело очень серьезное.

— Я слушаю.

В нескольких словах Гуттор рассказал товарищу о своем подслушивании близ палатки эскимосов.

Грундвиг, выслушав этот рассказ, почувствовал у себя на лбу холодный пот. Кто такие эти новые враги? Какая у них цель?

— Послушай, Гуттор, — промолвил старик, — не задавался ли ты вопросом: почему этот мнимый эскимос прячет от нас свое лицо? А главное, почему он притворяется немым?

— Не задавался, но думаю, что немым он прикинулся для того, чтобы мы не узнали его по голосу, — отвечал богатырь.

— А кого бы мы могли узнать по голосу, как ты думаешь?

— Я знаю только одного такого человека, — задумчиво проговорил Гуттор.

— Как его зовут?

— Красноглазый, — нерешительно выговорил богатырь, как бы сам не веря своей догадке.

— В добрый час! Ты становишься очень проницателен, как я замечаю. Действительно, только Красноглазый и способен провернуть такую дьявольскую махинацию.

— Но почему же он кажется меньше ростом?

— Очень просто: от меховой одежды. Это всегда так бывает. Это обман зрения.

— Какая же у него цель?

— Цель самая понятная: убить при первом удобном случае герцога и его брата, а потом обратиться в бегство, взяв для этого легкие сани. Теперь нам остается только следить за ним в оба глаза.

— Как же ты это сделаешь, если мы дали господину Эдмунду слово остаться на станции?

— Не лучше ли рассказать все герцогу?

— Боже тебя сохрани!

— Отчего?

— Если ты можешь доказать, что Густапс и Надод одно и то же лицо, то говори; но если не докажешь, то выйдет только одна неприятность. Нас с тобой окончательно объявят сумасшедшими и не будут верить ни одному нашему слову.

— А ты, пожалуй, прав, — ответил Гуттор, всегда в конце концов соглашавшийся с доводами товарища.

Действительно, в словах Грундвига было много справедливого, но не это главным образом побуждало его к молчанию. Грундвиг вообще любил действовать тайно и уж потом, когда задуманное дело удалось, объявлять о нем. Так и теперь — он решил не говорить ничего, а только следить за Надодом, рассчитывая, что в конце концов бандит сделает какой-нибудь ложный шаг, по которому его можно будет вывести на чистую воду.

Крепкое телосложение Гуттора, который был лет на пятнадцать моложе Грундвига, помогло ему поправиться так быстро, что через несколько часов он уже был почти совсем здоров и только чувствовал небольшую боль в тех местах груди, где ему ставили банки. Он рассчитывал, что на следующий день ему можно будет выехать вместе с остальным караваном.

Йорник и Густапс вернулись из своей экскурсии очень поздно и не спешили с отчетом к герцогу, хотя сани, в которых они ездили, давным-давно уже были распряжены и убраны.

Фредерику Бьёрну хотелось узнать поскорее, чем кончилась поездка эскимосов, и потому он сам послал за ними, желая их расспросить.

Эскимосы отвечали посланному от герцога, что они только приведут в порядок свои костюмы и сейчас же явятся.

Читатель увидит ниже, что Густапс и Йорник не без причины прошли сначала к себе в палатку, а не явились прямо к герцогу.

Войдя в помещение станции, они искусно разыграли сцену изумления при виде лежащего Гуттора. Они держали себя так, как будто только сейчас узнали о приключении с богатырем.

Когда Йорник начал излагать Фредерику Бьёрну результаты поездки, Густапс вдруг перебил его, жестом показывая, что он желает что-то объяснить.

— Что он говорит? — спросил герцог у Йорника.

— Он находит, что здесь очень жарко, и просит позволения снять на минуту капюшон.

— Сколько угодно! Есть о чем спрашивать! — отвечал герцог.

Эскимос, не торопясь, развязал ремни капюшона и откинул его.

Показалось черное скуластое лицо, настоящее лицо эскимоса.

Грундвиг и Гуттор были изумлены.

Не такого человека ожидали они увидеть. Тут даже Грундвиг нашел, что Гуттор слишком уже увлекся своим воображением, когда ему показалось, что он видел белые руки и белую шею Густапса.

«Но ведь не во сне же я это видел!» — думал бедный богатырь.

Когда он после ухода эскимосов поделился своим раздумьем с Грундвигом, тот отвечал:

— В темноте тебе могло показаться, глаза твои были воспалены от холода, немудрено было ошибиться.

Старику хотелось прибавить:

— Что же касается до слышанных тобой слов, будто бы сказанных немым, то это, по всей вероятности, был не более как шум ветра.

Однако он промолчал, не желая огорчать друга.

Что бы он сказал, если бы знал, что в пещеру приходил настоящий эскимос, не имеющий ничего общего с Густапсом, который все время сидел у себя в палатке?

Эскимос был тот самый, который принял сани от Густапса и Йорника по их приезде и который рассказал им о приключении с Гуттором. Узнав, что богатыря подняли около палатки, Густапс понял, что Гуттор подглядывал за ее обитателями. Осмотрев ее материю, Густапс нашел даже дырку, проколотую богатырем. Тогда-то он и задумал подставить вместо себя другое лицо, чтобы обмануть обоих норландцев.

Простоватого эскимоса ему без труда удалось уговорить, чтобы он вместо него пошел к герцогу.

— Тебе даже говорить ничего не придется, — убеждал Йорник, — потому что Густапс немой. Тебе только придется, из учтивости, сослаться на жару и попросить у герцога позволения снять капюшон, который перед уходом ты наденешь опять.

Эскимосу подарили за будущую услугу пачку табаку. Он согласился, и все прошло как по-писаному.

Фредерик Бьёрн для поддержания связи со всем персоналом своей экспедиции каждый раз приглашал к своему ужину двух моряков и двух эскимосов. Из последних в этот раз оказалась очередь за Густапсом и Йорником. За столом их места пришлись между Гуттором и Грундвигом. Ужин шел весело. Пили здоровье воскресшего богатыря, пили за успех экспедиции. Все заметили, что Грундвиг в этот вечер был какой-то сонный и едва ворочал языком.

— Слабеет ваш старик! — заметил Пэкингтон на ухо герцогу Норландскому.

— Ведь уж и лет ему много, — так же тихо ответил Фредерик Бьёрн. — А если б вы знали, как много он потрудился в свою жизнь! Другой бы не вынес и десятой доли того, что вынес он.

Друзья разошлись спать довольно поздно.

* * *

На другой день Грундвиг проснулся с головной болью, как от угара, и пошатнулся, когда встал на ноги.

— Господи! Что же это такое со мной! — пробормотал он.

Крутом было все тихо. Гуттор крепко спал, ослабев от вчерашней потери крови.

Старик крикнул, но ему не отозвался никто.

— Непонятно! — произнес он и направился к выходу, но на пороге столкнулся с молодым моряком Эриксоном, выставившим из двери свое добродушное, веселое лицо. За Эриксоном шел эскимосский вождь Рескьявик.

— Ух, как здесь жарко после холода на улице! — вскричал молодой моряк. — Здравствуйте, господин Грундвиг, как ваше здоровье? Как поживает наш друг Гуттор?. Надеюсь, что он теперь долго будет помнить…

Эриксон говорил как-то особенно бойко и развязно. Видимо, ему хотелось оттянуть ту минуту, когда придется отвечать на неизбежные вопросы.

— Где герцог? — круто перебил его Грундвиг. — Где все остальные? Отвечайте, Эриксон!

— Они, вероятно, еще недалеко отъехали, мой добрый Грундвиг, — пролепетал юноша. — Впрочем, это зависит от езды… Могут встретиться препятствия…

Как будто свод пещеры обрушился на старика.

— Они уехали! — вскричал он. — Они нас бросили — и меня, и Гуттора!

Опустившись на рогожу, которой был покрыт пол, старик сел и горько заплакал.

Эриксону сделалось жаль его до глубины души.

— Полноте, что вы! — возразил он. — Где же они вас бросили? Они оставили при вас меня и Рескьявика, и еще одного из наших, но он теперь привязывает собак.

— Собак?.. Что ты путаешь? — спросил Грундвиг.

— Ну да, собак… Нам оставили сани и лучших собак господина Эдмунда. Он непременно желал этого. Он сказал: если уж старику окончательно невтерпеж оставаться здесь, то пусть он нас догоняет.

— О, дитя, дитя!.. Милое, дорогое дитя!..

Гуттор тем временем успел проснуться и расслышал конец разговора.

— Грундвиг! Грундвиг! — позвал он слабым голосом. — Я не знаю, что такое со мной… Точно меня дурманом опоили…

— Да ведь и со мной то же самое! — отвечал старик, вдруг озаренный внезапной мыслью. — Я был вчера так слаб, да и сегодня утром опять… Кто же бы это мог сделать?

— Грундвиг! Грундвиг! — воскликнул Гуттор, привставая на постели. — Помоги мне подняться, надо ехать… Наши господа погибли!..

— Что ты говоришь? — завопил старик, получив как бы электрический удар.

— О, припомни все хорошенько!.. Это они, негодяи, подсыпали нам чего-нибудь… Да опомнись же, сообрази!.. Ах, Боже мой, ты все перезабыл!.. Вспомни говорящего немого!

При этих словах Грундвиг вспомнил всю вчерашнюю сцену, ударил себя по лбу и с ужасным криком повалился без чувств на пол.

Гуттор сделал над собой усилие, чтобы подняться, но почувствовал невыносимую боль и опрокинулся опять навзничь.

Эриксон и Рескьявик бросились к ним обоим.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.