Занавес

Прямо перед новым годом император увольняет премьер-министра Трепова, ему на смену подобран совсем неожиданный персонаж. Это князь Николай Голицын, ему 66 лет, он вообще никому не известен в столице, у него почти нет опыта, и его единственное преимущество — в том, что императрица уверена в его преданности. Он возглавляет ее личный благотворительный комитет. Голицын умоляет императора не назначать его — тот настаивает. А еще он выдает новому премьеру бланк указа о роспуске Думы с непроставленной датой — чтобы Голицын мог распустить ее в любой момент, даже когда император в Ставке.

Голицын в ужасе. Он просит императора хотя бы уволить Протопопова, потому что работать с ним невозможно. Но император, конечно, отказывает. Протопопов — самый влиятельный член правительства, и он считает, что Думу надо распустить, потому что там сплошные революционеры. А пока заседание Думы откладывают до 14 февраля. Императрица ждет от Протопопова дальнейших решительных действий — и он приказывает арестовать членов так называемой рабочей группы при Центральном военно-промышленном комитете во главе с ее председателем меньшевиком Кузьмой Гвоздевым. Это самый громкий политический арест за несколько лет — министр внутренних дел хвастается в Царском Селе, что обезглавил революцию.

Дума собирается — и ее заседание начинается со скандала. Депутат Керенский произносит речь, которая превосходит все предыдущие по резкости. «Поняли ли вы, что исторической задачей русского народа в настоящий момент является задача уничтожения средневекового режима немедленно во что бы то ни стало?» — спрашивает он коллег. Прочитав его речь, императрица, как обычно, требует повесить «Кедринского» — фамилию депутата она не запоминает.

Главное слово этой зимы в Петрограде — хвосты. Так называют очереди, которые выстраиваются перед каждым магазином. Не хватает топлива, в столице перебои с подвозом продуктов. Дефицит продуктов — явление повсеместное: и в Петербурге, и в Москве, и в провинции. Пробуют даже ввести карточную систему на хлеб, сахар и мясо, но она плохо работает. Хвост — это не только способ достать продукты, это еще и главный источник информации. В очередях люди обмениваются слухами. А слухи циркулируют самые невероятные. Больше всего говорят про наступление голода — это очень нервирует людей.

Очень многие в эти месяцы чувствуют, что все кончено, говорят об этом друзьям, пишут в дневниках. И это даже не революционеры, которые часто выдают желаемое за действительное, — нет, самые обычные люди, не испытывающие от этих мыслей никакой особой радости или подъема. О скором конце режима говорят и пишут даже самые верные монархисты.

Это ощущение есть в Царском Селе. «Скоро всех нас повесят на фонарях», — часто, при свидетелях, говорит адъютант императора адмирал Константин Нилов. А старая фрейлина Нарышкина рвется уехать из Царского Села хотя бы на месяц, на время Великого поста — потому что императрице она помочь никак не может, говорить им не о чем, и вообще Александра находится «под сатанинским влиянием».

Это ощущение есть в Москве. «Я часто ломаю голову над вопросом, чем можно спасти монархию? И право, не вижу средств», — пишет в конце января публицист-монархист Лев Тихомиров.

Это ощущение есть по всей стране. Жандармский офицер Павел Заварзин несколько месяцев едет на поезде на Дальний Восток и обратно: сначала из Петрограда до Владивостока, а потом обратно — до Архангельска. Он удивляется тому, как уверенно и спокойно всюду, в вагонах, на улицах говорят о неминуемой революции и скором отречении императора. Убийство Распутина все одобряют («Собаке — собачья смерть»), императорскую чету ненавидят («Не стоит о них и говорить! Они скоро уйдут») и мечтают о правительстве, ответственном перед Думой. Жандарм сначала в ужасе — оттого, что за это никого не наказывают. Но к середине пути понимает, что невозможно наказать всех: «Власть атрофирована и мы находимся на краю бездны».

22 февраля император решает вдруг уехать в Ставку. Зачем — неясно. Ему там особенно нечего делать. Он уехал с военного совета в конце декабря — и так и не возвращался туда с тех пор. Наступление намечено на весну — впрочем, император совсем не интересуется положением дел на фронте. Он просто вдруг не выдерживает атмосферы Царского Села — и решает сбежать. Срывается от жены и детей, оставляет больного Алексея — и через несколько дней будет с удовлетворением писать жене из Могилева, что «отдыхает головой».

На следующий день после его отъезда у детей начинается корь, следом заболевает Вырубова. Императрица переодевается в платье медсестры и начинает за всеми ухаживать. Дворец в Царском Селе превращается в лазарет.

В тот же день, 23 февраля, в Петрограде начинаются беспорядки. Из-за отсутствия хлеба толпа горожан начинает митинговать. Общественный транспорт перестает ходить. Останавливаются заводы — бастует до 70 тысяч человек. «Мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, просто для того, чтобы создать возбуждение», — пишет императрица мужу. 25 февраля полиция открывает огонь, есть убитые. Командующий столичным военным округом Хабалов по распоряжению императора запрещает какие-либо массовые собрания на улицах — но выходит еще больше народу. И жертв становится больше.

Прежде всякий раз после отъезда императора в Ставку Александра де-факто брала на себя управление государством и принимала министров с докладами. Но сейчас ситуация иная — она занимается больными, а государственные обязанности передает подружке, Лили Ден. 26 февраля она, например, вместо императрицы принимает чиновника из МВД, который приехал с докладом от Протопопова. Тот докладывает, что ситуация под контролем, министры решили принять энергичные меры и надеются, что уже завтра все будет спокойно.

Впрочем, занятость не мешает императрице съездить на могилу Распутина, помолиться там и даже послать императору кусочек дерева с места его погребения. «…Мне кажется, все будет хорошо, — пишет она мужу, — солнце светит так ярко, и я ощущала такое спокойствие и мир на его дорогой могиле. Он умер, чтобы спасти нас».

25 февраля трамваи уже не ходят, и столичная элита пешком добирается в центр города. В Михайловском театре дают «Маскарад» по трагедии Лермонтова. Режиссер Всеволод Мейерхольд репетировал спектакль пять лет — это зрелищное шоу с грандиозными декорациями, которые сползают со сцены прямо в зрительный зал. Все билеты распроданы за несколько месяцев до премьеры. У подъезда театра — сплошные ряды черных автомобилей. Собралась «вся знать, вся огромная петроградская плутократия и бюрократия», как пишет газета «Театральная жизнь».

В городе стреляют, в день премьеры шальная пуля убивает зрителя прямо на пороге театра. По сути, пока столичная элита сидит в театре, в стране начинается революция, настоящей сценой становится сам Петроград.

Пресса привычно не оставляет от спектакля камня на камне. Газета «Театральная жизнь» пишет, что в театре «Вавилон бессмысленно нелепой роскоши», публика ахает: «Ах-ах-ах, как пышно, как богато!» — а в двух километрах «толпы людей кричат "хлеба", и какие-то протопоповские городовые поливают этих голодных людей из пулеметов».

В конце спектакля на сцену выходит церковный хор и начинает отпевание — а потом опускается занавес, напоминающий погребальный саван. Выглядит так, будто отпевают и хоронят зрительный зал.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.