Глава четвертая Видения сумерек

Глава четвертая

Видения сумерек

Мир Толкиена пребывает в тревожном ожидании сумерек. По убеждению самого Толкиена, изначально мир был прекрасен, однако с появлением злых духов, а проще говоря, со временем красота его мало–помалу поблекла. И пагубное действие времени кажется тем более необъяснимым, что мир Толкиена населен Валар (по–нашему — мифологическими богами) и эльфами, а те и другие — бессмертны. И при этом страдают ностальгией. А ностальгия есть свойство человеческой натуры, и объясняется она тем, что человек смертен, и об этом ему известно. Однако Мелкору и нуменорцам претит чувство ностальгии, потому–то они и превращаются в контрпосвященных — иначе говоря, безжалостных сатанистов. Они не могут смириться с тем, что жизнь их ограничена во времени, хотя живут они куда дольше, чем люди (сотни и сотни лет); и это вызывает у них протест.

Однако, оказывается, эльфы с Валар по собственной воле стали жертвами неумолимого времени. С одной стороны, величественные творения Валар уничтожает Мелкор, а с другой, сами творения отторгают своих создателей. Смертные постепенно теряют всякий интерес к Валинору, и Валар покидают Средиземье. Такое впечатление, будто злой рок, Ананке, если вспомнить древнегреческую традицию, нависает над бессмертными. Впрочем, они будут жить и дальше — только в ином мире. И это вполне соответствует как главным темам в древнегреческой традиции, так и умозрению немецких мыслителей и поэтов–романтиков. Так, еще Гесиод(118) писал об очарованных островах, куда герои попадают после того, как до конца исполняют свое предназначение. А следом за ним и Гельдерлин(119) говорит о богах, что «может, и парят у нас над головами, но только в мире, именуемом другим».

Хайдеггер(120) писал о забвении, уготованном всякому живому существу, а Ренан(121) создал образ пурпурного савана, под которым покоятся усопшие боги. Нерваль, небезызвестный Laudator temporis acti (напомним — Воспевающий былые времена) в нередко свойственном ему состоянии души сокрушается о том, чего нет и чему уже не быть никогда:

«Так, не вдруг уничтожили они, разорвав в клочья, вечную память о красоте, и народы, постепенно обессилев, утратили и стремление к совершенству».

Итак, как явствует из сказанного выше, упадку подвержены не только люди, но и боги с героями, а если вернуться в мир Толкиена, то не–люди: ибо те же Валар, боги, или духовные сущности, один за другим покидают этот мир и уходят в Валинор; те же эльфы, в конце «Властелина Колец» отходят в Серебристую Гавань, а оттуда — на Заокраинный Запад. Что до гномов и хоббитов, их не так уж много, к тому же и те, и другие таятся от Громадин. Так что остаются только люди с их «странными качествами», а Толкиен их откровенно недолюбливает, поскольку они больше других детей Илуватара подвержены тлетворному влиянию Мелкора, которого Саурон, утвердивший свое могущество над нуменорцами, называет не иначе как избавителем.

Антропофобия Толкиена особенно явственно ощущается в сумеречных видениях, где люди остаются единственными актерами на сцене, именуемой Средиземьем. Так, в конце «Сильмариллиона», в главе «Кольца Всевластья» он пишет, что «люди росли числом и все больше обращались ко злу… И Саурон в тайне надеялся, что Валар, сокрушив Моргота, снова забыли про Средиземье».

Упадок ощущается даже во «Властелине Колец». С одной стороны, единственный в Братстве Кольца, кто совершает одну роковую ошибку за другой, так это человек — Боромир. С другой стороны, среди людей становится все меньше достойных воинов. Так, на поле решающей битвы выходят всего лишь несколько тысяч ратников, которым, по плану Арагорна, предстояло отвлечь внимание врага от хранителя Кольца. У врага же на службе куда больше человеческих ратей, чем у Гэндальфа с Арагорном. А единственными достойными представителями других народов — эльфов и гномов — выступают, соответственно, только Леголас и Гимли. И это — лишнее доказательство того, что канули в Лету те героические времена, когда нолдор и гномы сражались бок о бок против «проклятья Мандоса». И если причина тому — грехопадение людей, то знамением упадка и наступления сумерек служит рассеивание народов, созданных воображением Толкиена и его предшественников.

Первыми со сцены уходят Валар — как пишет Толкиен в «Сильмариллионе», «затем, чтобы вернуть свет и укрепиться на земле своей».

И это вполне соответствует понятию «deus otiosus» — «праздного бога», чей образ проходит красной нитью через все творчество уже упоминавшегося нами Мирчи Элиаде. Под deus otiosus подразумевается бог, отринувший людей со всеми их чаяниями. В определенном смысле он напоминает ницшеанского «мертвого бога». При этом если понятие «мертвого бога» соответствует исчезновению бога в иудео–христианской морали, оно также близко понятию удаления и молчания богов, о чем говорили европейские мыслители, черпавшие вдохновение в древнегреческой культуре.

Стало быть, Валар — те же самые del otiosi, «праздные боги», отдавшие Средиземье на попрание Мелкору, князю мира сего, что только укрепило его могущество. Впрочем, он сам нарек себя таковым, а другие боги даже не пытались этому воспротивиться; пожалуй, один только Тулкас, бог силы и войны, дальний родственник Марса и Тора, возгласил тогда:

«Восстанем же разом! Разве не слишком долго почивали мы на лаврах и разве не обрели прежнюю силу? Неужто какой–то одиночка сможет сокрушить нас, как когда–то?»

Точно так же и Йаванна вопрошает Валар:

«Неужто оставим мы земли, что им предназначены, на запустение, дабы зло воцарилось там вовеки? Неужто бросим их во тьме, а сами останемся под светом? Неужто позволим, чтобы боготворили они Мелкора как повелителя своего, тогда как Манве по–прежнему восседает на вершине Теникетиля?»

Похоже, Валар, если воспользоваться терминологией, принятой в системе физического воспитания, более слабые и менее достойные соперники перед лицом Мелкора. снискавшего своими «забавами» любовь и почтение части рода человеческого. Слабость Валар ощущается уже в начале «Сильмариллиона». В самом деле: ведь «Мелкор превосходил прочих Айнур и в знании, и в силе… Разлад в душе Мелкора переродился в смятение, из коего возникла новая тема; звук борьбы все нарастал и, в конце концов, сделался столь пронзительным, что многие Айнур, смутившись, перестали петь, и тогда–то Мелкор восторжествовал над ними».

И снова Валар — или Айнур — оказались небоеспособными, не решившись, что называется, поставить Мелкора на место, которое тот заслуживал. То же самое и Эру, Создатель, — он по–философски будто оправдывает или, по крайней мере, утешает Мелкора:

«Ты, Мелкор, когда–нибудь постигнешь самые тайные свои помыслы и уразумеешь, что они лишь часть целого, малая доля общего величия».

Такое определение зла, подобное, с другой стороны, лейбницевско-тегельянскому определению добра, конечно же, не по нраву Мелкору, привыкшему творить только для себя и к тому же вознамерившемуся — но не сумевшему — превзойти своего Создателя.

Преуспеяние Мелкора, неудачи эльфов, совращенных Феанором, и неблаговидные деяния людей вынуждают Валар уйти прочь из мира, где отныне правит хаос. Пожалуй, только на Ульмо и возлагает последнюю свою надежду Илуватар, когда побуждает его к действию:

«Разве не видишь ты, что в крохотном уделе своем, будто восстав из глубин времени, Мелкор зарится и на твои владения? Он уже вызвал лютую стужу, хотя покуда и не смог осквернить красоту твоих источников…»

Ульмо, бог водных источников, морей и океана, слывет самым энергичным из Валар, а стало быть, и главным вероятным противником Мелкора, ставшего правителем Арды на той — прежней земле. Подобно Гитлеру или Сталину, выражаясь современным геополитическим языком, если это применимо к творчеству Толкиена, Мелкор хозяйничает в «Хартленде»(122), а Ульмо правит в «Римленде»(123), то есть, в данном случае, морями и океаном, омывающими этот самый Хартленд. И, будучи богом–хранителем морского владычества, он, как истый англосакс, неподвластен варварскому тоталитаризму — фашистскому или советскому.

Ощущая ответственность за свое позорное бегство от захватчика Мелкора, Валар запираются еще крепче:

«Решили они прочнее закрепиться на своей земле — и возвели кругом гигантские стены… и поставили войско у входа в крепость, со стороны Валмарских равнин, дабы в нее никто не проник — ни эльф, ни человек, ни зверь, ни птица, ни какое–либо иное существо».

Подобная самоизоляция богов соответствует тому, что Генон в «Царе Мира» — книге, во многом созвучной с произведениями Толкиена, — называет сокрытием высшего начала. Будучи сокрытым, оно становится незримым и неощутимым. Но сокрыто это самое сокровенное высшее начало не на западе, а на востоке — в Агарте; хотя при этом Генон упоминает и про «белый остров», который, как принято считать, «лежит в дальних северных краях и считается обителью блаженных… В кельтских же традициях он известен главным образом как зеленый остров — пристанище святых и все тех же блаженных».

Впрочем, уточняет Генон, сокровенное высшее начало «сокрывается» только с наступлением калиюги, или, по Гесиоду, железного века; в самом деле, «современная эпоха — время сумеречное и смутное, и покуда оно не завершится само собой, сокровенное знание тем более должно оставаться сокрытым…»

Лишь по окончании Тридцатилетней войны(124) и заключении Вестфальского мира, продолжает Генон, «истинные розенкрейцеры(125) покинули Европу и подались в Азию».

Этот сокровенный уход очень напоминает бегство Валар. Впрочем, надо отметить, что, по Генону, сокровенное вовсе не значит восточное — в географическом смысле. И в качестве примера Генон приводит Туле(126), сокровенное место (Атлантида, второе после Гипербореи потайное место), где была сокрыта Первозданная традиция.

Однако вернемся к Толкиену и его «Сильмариллиону», из которого, среди прочего, явствует следующее:

«Тогда же песни предрекли исчезновение Валинора и появление очарованных островов, и что в прибрежных водах тех островов заведутся диковинные призраки».

Здесь Толкиен явно намекает на кельтский Сид — сказочный потусторонний мир, «что распростерся сетью по Туманным водам, дабы никто не смог подойти к нему со стороны моря».

Как напоминают известные кельтоведы Кристиан Гийонварк и Франсуаза Леру, «чтобы попасть в иной мир, необходимо переплыть океан или погрузиться на дно священного озера или источника… Во всяком случае, где бы ни находилась эта чудесная страна, человеку, полагаясь только на свои собственные силы, попасть туда невозможно».

То же самое и с прибежищем Валар: как отмечает Толкиен, «случилось так, как и предсказывал Мандос в Армане: Благословенный край отныне был закрыт для нолдор и всех посланцев, что спустя время повадились на запад; никто из них не сумел и близко подойти к Валинору, кроме одного–единственного легендарного, величайшего морехода», — читай Эарендила.

Стоило Валар убраться прочь, как Мелкор взялся за свое черное дело с удвоенной силой:

«Валар отныне жили в мире за горами; озарив Средиземье светом, они оставили его надолго, и ежели теперь кто и мог противостоять могуществу Мелкора, так это отважные нолдор».

И они за это поплатились:

«Воздух над Средиземьем сделался тяжелым, гибельным, все живое стало портиться и быстро увядать».

Как бы то ни было, отмечает Толкиен, в отличие от эльфов, «люди боялись и не любили Валар».

Это замечание тем более важно, что оно объясняет, отчего именно произошел разрыв между Валар и людьми. Да и самих людей никогда не связывали между собой узы дружбы, как эльфов или даже гномов, порожденных Ауле. Люди в некотором смысле разумны, хотя в смысле духовном они явно слабы, что и объясняет их нередко порочное религиозное поведение, проявляющееся в обрядах жертвоприношения, грубом и жестоком отношении друг к другу… и даже в наше время. В этом–то, кстати, и кроется главная причина нелюбви Толкиена к людям: хотя люди и обладают необычными качествами, пороков у них хватает с лихвой.

Сумерки спускаются над Валинором после того, как гибнут два лучезарных древа — Лаурелин и Тельперион. Мелкор принес их в жертву к вящей радости чудовищной паучихи Унголиант. И к этой трагической истории мы еще вернемся. А пока оба чудовища — Мелкор и Унголиант вершат зло не таясь, тем более что им уже никто не мешает, и они, понятно, торжествуют. Ну а дальше происходит самое для нас интересное:

«Так на Валинор опустились сумерки», но страшнее всего то, что померкший свет снова уже не зажечь, — такое не по силам даже Валар. Разве только если они объединились бы с надменнейшим из нолдор, который отошел от них дальше других, — Феанором. А между тем мрак над миром все сгущается.

Впрочем, единственный, вернее единственная, кому по силам спасти священные древа, — Йаванна, Валие–созидательница. Но она может это сделать только с помощью Сильмариллов, ограненных Феанором. Йаванна объясняет:

«Свет Древ угас — отныне он теплится лишь в Феаноровых Сильмариллах… Даже сильнейшие созданья Илуватара способны на великое свершение всего только раз, один–единственный раз. Я подарила миру Свет Древ, и сделать подобное в этом мире мне уж не под силу. Но, будь у меня хотя бы искорка того света, я все же сумела бы вдохнуть жизнь в древа, покуда корни их еще не увяли совсем».

Но Феанор отказывается ей помочь — и таким образом невольно, но довольно серьезно вредит Арде и эльдар:

«То, о чем меня просят, я ни за что не сделаю по доброй воле… Ежели я случайно выпущу из рук каменья, подобных им мне уже никогда не сотворить, а уж коль мне суждено их разбить, то пусть заодно разобьется и мое сердце».

Следуя терминологии «Бхагавад–гиты», Феанор привязан к плодам своих деяний так же, как позднее Тургон привяжется к своему собственному детищу — граду Гондолину, что приведет к его краху и гибели. Впрочем, надо тут же оговориться, что, даже пойди Феанор навстречу Йаванне, это все равно не спасло бы древа, поскольку к тому времени Мелкор успел похитить Сильмариллы: ведь не случайно сам Феанор когда–то нарек его Морготом — Черным Врагом мира.

Утрата Сильмариллов сродни потере Грааля и, как следствие, отрыву от первозданной традиции. Это только ускоряет наступление сумерек, и воспрепятствовать тому не в силах ни Валар, ни сам Илуватар. Но утрата и уничтожение Сильмариллов — всего лишь одно из злодеяний Мелкора, вынуждающего Валар отступить и запереться в Валинорской цитадели.

В пятой битве, Нирнаэт–Арноэдиад, то есть Битве Бессчетных Слез, Моргот сокрушает эльфов, хотя уничтожить их подчистую он не в состоянии, ибо пока еще силен Тингол и крепок град Гондолинский. Моргот добился победы в результате предательства людей:

«Если б не отступничество людей, Моргот нипочем бы не победил, хотя на его стороне были волки, Барлог и Дракон… большая часть ратников с востока повернули вспять и обратились в бегство, унося в сердцах своих горечь измены, а сыновья Ульфанга вдруг переметнулись на сторону Моргота и набросились на сыновей Феанора сзади».

Последствия не заставили себя долго ждать:

«С той поры эльфы отвратились от людей, за исключением Трех Родов Эдаинских».

Поражение прекрасных, бессмертных эльфов, искусных в пении и ремеслах, стало еще одним знамением, предвестившим скорое наступление сумерек в Арде. Полная же победа будет за Морготом лишь после того, как падут Дориат с Гондолином.

Гондолин падет вследствие предательства коварного Маэглина, о чем мы говорили в главе «Проклятие и измена», а Дориат станет жертвой гибельных чар Сильмариллов. Ибо всех, кто в их власти, подобно Феанору и его сыновьям, навлекшим своею клятвой неисчислимые беды на нолдор, ожидают тяжелые времена. Так происходит и с Тинголом, пожелавшим завладеть каменьями. Эльф Тингол, женатый на майа (полубогине) Мелиан, как–то признается Берену:

«Я тоже желаю владеть запретным сокровищем Но горная твердь, сталь и огонь, коими управляет Моргот, надежно охраняют каменья, а они для меня дороже верховной власти… Пусть же рука твоя возьмет хотя бы один Сильмарилл из венца Моргота, тогда Лучиэнь вложит свою руку в твою. Тогда ты по достоинству оценишь мое благородство, ибо будешь владеть всем, чем владею я, даже если в Сильмариллах заключена судьба мира».

Рассказчик тут же объясняет слова Властителя Тингола, ставшего жертвой собственной беспечности:

«Так предрек он гибель Дориату, а сам угодил в проклятую западню Мандоса».

Прозорливая супруга пытается предостеречь, однако уже ничто не может остановить ход судьбы:

«О Повелитель, слепое лукавство управляет тобою, но мои глаза пока что не обманывают меня, и я предвижу — добром для тебя замыслы твои не кончатся, улыбнется ли Берену удача или нет. Все едино ты обречен — и ты, и дочь твоя Дориат же ожидает участь не менее печальная, чем другие великие царства».

Таков уж закон для всех благоденствующих царств: малодушие, алчность и беспечность монархов рано или поздно приводит их к гибели. Да и потом, остановить время невозможно даже в мире Толкиена, а значит, все красоты его обречены на увядание.

Дальнейшие события оборачиваются отнюдь не во благо Дориату, угроза нависает и над владениями Тингола:

«Лучиэнь замолчала, и с той поры уже никто не слыхал в Дориате ее дивного пения. Горестная тишина легла на леса, мрачные тени сгустились и над королевством Тингола…»

Чуть погодя Толкиен отмечает, что беда постигла Дориат постольку, поскольку он стал жертвой «горестной тишины», воцарившейся после ухода менестреля Даэрона, влюбленного в Лучиэнь, впрочем, без всякой взаимности, создателя рун, которого безответная любовь повела по «неведомым стезям».

Вскоре даже Мелиан отворачивается от своего супруга,

«молвив, что гибельный путь, коим предпочел он идти, ему надобно пройти до конца, а там будь что будет».

Волк Кархарот, прислужник Моргота, проглотивший Сильмарилл, становится непобедимым и опустошает царства. Тогда–то Лучиэнь и выбирает участь смертной. Отца же ее убивают гномы. Вот уж действительно, никак не могла предвидеть Мелиан, что случится самое худшее и что судьба превратит двух ее любимых существ в смертных.

С годами Тингол действительно все больше становится подвластным чарам Сильмарилла, которым он владеет, не расставаясь с ним ни днем, ни ночью. Помимо чудесного Сильмарилла, сотворенного эльфами, Тингол владеет и другим чудом — Наугламиром, сотворенным гномами. Однако гномам надобно здорово постараться, чтобы вернуть себе Наугламир, поскольку по своей беспечности они утратили его так же, как эльфы утратили Сильмариллы. Тингол же говорит с ними чересчур надменно, обзывая выродками, и гонит прочь. И вот «вожделенную страсть свою гномы сменили на слепую ярость. И встали они и набросились на обидчика своего и убили его на месте».

Но худшее еще впереди. Двум гномам удается ускользнуть от кинувшихся за ними вдогонку эльфов, хотя следом за тем они навлекают на себя гнев своих сородичей. Тогда–то в душе Мелиан и случается разительная перемена:

«И поняла она, что размолвка ее с Тинголом чревата бедою великой — скорой гибелью Дориата… Смерть Тингола преобразила Мелион. Она уже была невластна над лесами Нелдоретскими и близлежащими землями, и волшебная река Эсгалдуин уже говорила с нею по–иному. Дориат распахнулся перед врагами».

И Мелиан, Валие по крови, возвращается в страну Валар, лежащую за океаном. Тогда войско гномов, или, по Толкиену, наугримов, опустошило Менегрот, дворец и сокровищницу Тингола. А другой Сильмарилл добудут Берен с Лучиэнью, приблизив свою смерть, ибо не под силу смертным укротить его испепеляющий жар.

Падение Гондолина тоже стало результатом грубой неосмотрительности. Туор, сын Гуора, взявший в жены дочь Властителя Тургона и толкнувший тем самым Маэглина на предательство, прибывает в Гондолин с доброй помощью морского бога Ульмо. Он тотчас же предупреждает Тургона, что «проклятие Мандоса того и гляди свершится и что все творения нолдор будут уничтожены».

Тургона предупреждали в этом и прежде — он отлично помнит слова, похожие на то, что сказано в «Бхагавад–гите»:

«Не прикипай к творениям рук своих, ни к прихотям сердца своего, а помни, что истинная надежда нолдор витает в западной стороне и что явится она из–за моря».

Но, увы, к его несчастью и на беду Гондолина, «гордыня обуяла сердце его, Гондолин чудился ему столь же прекрасным, как Эльвен–Тирион. а особым предметом гордости его были неприступные валы Гондолина с потайными укрытиями, и ни один Вала не мог убедить его, что это не так».

Таким образом, гондолинцы верят, что крепость их — неприступная твердыня и проникнуть в нее не сможет ни одна живая душа. Но перед изменой Маэглина не устоять твердыне — Гондолин будет вскоре осажден и разрушен.

И вот тут–то «Сильмариллион» превращается в настоящую эпопею ужаса: поочередные поражения нолдор, гибель Дориата и Гондолина, измены, безрассудная клятва Феанора — все это будто знаменует торжество зла.

Напомним, что эльдар оказались во власти зла после того, как Феанор с сыновьями дали страшную клятву «никогда не чинить худа Морготу, а напротив, помогать ему всеми силами».

Феанор восстает против Валар, к которым принадлежит злейший его враг Моргот. Но, как порой бывает, он ненавидит не само зло, а того, кто ему потворствует. Подобное отношение — а оно в определенной мере сродни преклонению перед фашизмом (в той самой мере, в какой фашизм можно считать революционной волей, нацеленной на установление абсолютного порядка), — как раз и проявляется в клятве, которую он дает вместе с сыновьями:

«И поклялись они преследовать местью своею до самых пределов мира всякого Валу, демона, эльфа и человека, равно как всякое еще только нарождающееся существо и любое созданье, плохое или хорошее, что грядет в мир, ежели завладеет оно хотя бы одним Сильмариллом».

Хуже того:

«от клятвы такой никто не в силах освободиться, ибо она неизменно тяготеет и над тем, кто верен ей, и над тем, кто попытается ее нарушить».

Вот почему оставшиеся в живых сыновья Феанора готовы сражаться с кем угодно, хоть с самими Валар.

Однако все имеет свой конец — даже сумеречньгй мир «Сильмариллиона», к счастью, обречен на гибель, и аккурат в то самое время, когда Морготу мнится, будто он достиг абсолютной победы.

«Он думал, что навеки разделил нолдор и сильных Западного мира и что Валар в своем Благословенном краю позабыли, что творится за внешними его пределами, где он крепил свое могущество, ибо для того, кто не ведает жалости, милосердие кажется странным, немыслимым».

Однако Моргот просчитался: его бессчетные полчища будут разгромлены воспрявшими духом и силами Валар. И как тут снова не вспомнить Гитлера, предводительствовавшего из неприступного логова своими безжалостными вояками; как не вспомнить того самого Гитлера, которому было невдомек, что сражаться можно не только ради того, чтобы грабить и убивать. Но, как бы то ни было, зло невозможно искоренить полностью: остается Саурон, советчик одержимых нуменорских правителей, вознамерившихся сокрушить Валар на море, которые вскоре разобьют их в пух и прах. Опустошенное же Нуменорское королевство очень напоминает Атлантиду, и Толкиен этого даже не скрывает

«Изгои же, стоя на морском берегу и время от времени обращая взоры свои на Запад, вспоминали Мар–ну–Фалмар, сокрытую под волнами, и канувшую в пучину Аккалебет, или Атланта, как называли ее по–своему эльдар».

Между тем видения сумерек преследуют Толкиена, несмотря на то, что пали и великие, и проклятые царства.

По его убеждению, мир устал, и люди пали жертвами этой усталости, предвестницы смерти, чем они и будут оправдывать самые бездумные свои деяния.

Однако истинная сущность сумерек в другом: настоящие сумерки грозят поглотить мир Толкиена целиком. Это — сумерки воображения, фантазии и сюрреалистических грез: они–то, кстати сказать, и ввергают нас в бездну отчаяния — мнимого и вместе с тем остро ощутимого. В самом деле, «те, кто подались еще дальше, обошли землю кругом и вернулись туда, откуда ушли, и сокрушенно молвили: вот, все дороги сошлись».

И тут Толкиен делает странное, неожиданное замечание: «мир стал круглым».

Став же таковым, он лишился чарующей красоты бесконечности и лишил страждущих мечты о дальних странствиях. И то верно:

«мудрейшие люди говорили, будто существует прямой путь, и откроется он лишь тем, кому суждено найти его… хотя мир и выгнулся дугой, древняя западная дорога, памятная стезя, тянется прямо, как стрела, — точно незримый гигантский мост, переброшенный через опоенное ветрами и светом поднебесье… Ведет она к Тол Эрессеа, Одинокому острову, а может, и к Валинору, где покуда еще жили Валар, наблюдавшие за превратностями судеб мировой истории».

Искренне полагая, что читатели верят в его Историю мира, In illo tempore, то есть еще тех времен, Толкиен прибавляет, что в мире стали рождаться легенды о мореходах и просто людях, пропавших на море, которым якобы посчастливилось отыскать прямой путь — сокровенную стезю дальних странствий — и, пройдя по нему, созерцать Белую гору, «изумительную и грозную», перед тем как умереть.

Однако это еще не последний конец мира Толкиена, сумевшего мастерски попменить наш мир своим, использовав для этого все основные элементы, составляющие нордические и христианские традиции. Настоящий конец «Сильмариллиона» наступает много позднее — по завершении эпопеи «Властелина Колец», когда происходит вот что:

«Уплывали за море Элронд и Галадриэль, ибо кончилась Третья Эпоха и с нею могущество древних Колец, стихли песни, иссякли сказания трех тысячелетий. Внешние эльфы покидали Средиземье…»

Эти строки возвращают нас в те времена, когда многие думали, будто земля совсем не круглая и что существует на ней немало других путей — сокровенных, открытых для отважных мореходов вроде кельта Майль–Дуна, обращенного христианской традицией в святого Брендана. Строки эти подводят своеобразный итог великой дилогии Толкиена. В «Сильмариллионе» Толкиен создал Предначальный Мир, существовавший, другими словами, до Адама, поскольку его герои еще не познали первородного греха. К тому же они совершеннее людей, переходящих на сторону Моргота и Саурона. И мир этот исчез, подобно легендарной древнегреческой Атлантиде и мифическому кельтскому Сиду, подобно Садам Гесперид и Гиперборее — центру Первозданной традиции, по Генону, о которой до наших дней дошли лишь смутные воспоминания, доступные пониманию разве что блаженных. Пожалуй, только для таких вот «блаженных» читателей Толкиена и открыт прямой путь в Поднебесное Царство.

Итак, мы остановились на том, что на мир «Сильмариллиона» опускаются сумерки. И теперь нам остается наблюдать, как сумеречная тьма подступает к миру «Властелина Колец» — эпопеи куда мене эзотерической, замысловатой и перенасыщенной всевозможными перипетиями по сравнению с «Сильмариллионом»; но и здесь до поры до времени сохраняются дивные оазисы — сокровенные острова, через которые пролегает многотрудный путь собратьев по Кольцу и где, вопреки своему желанию, они никогда не задерживаются надолго.

Уже в самом начале «Властелина Колец» мы узнаем, что «теперь эльфы… покидали Средиземье: у них была своя судьба».

Эльфы передают эстафету другим героям — тем же магам и хоббитам; им–то отныне и предстоит бросить вызов черному колдуну Саурону. Повстречавшись как–то с эльфом Гаральдом, хоббиты узнают, что им угрожает серьезная опасность, и понимают, что таинственные преследователи, идущие за ними по пятам, не отступятся, пока их не схватят. Среди прочего Гаральд сообщает хоббитам, что их Хоббитания — оплот не самый надежный, поскольку, «вы же не сами по себе живете, а если и отгородились от мира, то мир–то от вас не отгораживался».

Так что и благословенная Хоббитания, чем–то похожая на малый Дориат или Гондолин (как и Забрендия, куда все чаще забредают таинственные странники и бродяги), не сможет остаться в стороне от всемирных волнений, которые, по Толкиену, приносят одни лишь невзгоды. И вот традиционную добродетельную оседлость он обращает в движение, нацеливая на поиски лучшего в худшем, а не наименьшего среди двух зол.

Во «Властелине Колец» всюду ощущается присутствие сокровенного — искусства, ремесел и знания, утраченных вовсе или сохранившихся в потайных глубинах памяти: пленяющий хоббитов стародревний лес, где хозяйничает таинственный Том Бомбадил, населенные умертвиями могильные курганы, Лориэн, где правит красавица Галадриэль, и царство гномов Мория — все это знаки, или вехи на запутанном пути братьев по Кольцу. По поводу утраченных искусств и ремесел гном Гимли, старый товарищ и спутник Бильбо, с грустью замечает:

«У нас есть на редкость искусные мастера. Но наши оружейники уступают древним. Многие старинные секреты утеряны».

В том же духе высказывается и полуэльф Элронд, великий владыка Раздола:

«Я свидетель всех трех эпох Средиземья и участник бесчисленных битв с врагом, кончавшихся страшными для нас поражениями или поразительно бесплодными победами…» — как будто, если вспомнить слова Шекспира, в истории только и происходит что много шума из ничего.

Ностальгия, пронизывающая «Властелина Колец», ощущается и в других местах книги: так, проходя вместе с собратьями по Кольцу земли Остранны, эльф Леголас слышит жалобы камней, оплакивающих лесных эльфов, которые нежданно покинули их:

«Они огранили нас, вдохнули в нас жизнь и навеки ушли. Они ушли навеки, — сказал Леголас. — Давно нашли Вековечную Гавань».

А пребывание братьев по Кольцу в Лориэне, в гостях у Галадриэли, больше походит на остановку паломников в сакральном месте после долгого путешествия–посвящения. Фродо попадает в мир более чистый и светлый, и чувства его обостряются до предела. Так, «ему вдруг почудилось, что он уходит из сегодняшнего мира, как будто шаткий мостик был перекинут через три эпохи и вел к минувшим Предначальным дням. И Фродо не мог отделаться от мысли, что вокруг него оживает прошлое.. Здесь оно было живым и реальным… Лориэн жил так, будто зло еще не родилось».

Чуть погодя Толкиен, как истинный философ–созерцатель, куда более прозорливый, чем Рембо, добавляет:

«Тут нельзя было летом сожалеть о весне или мечтать зимою о лете — в неизменной жизни Благословенного края прошлое и будущее сливались воедино».

Затем Фродо, которому, как и Арагорну, уже никогда не будет суждено вернуться в этот дивный край, видит и запоминает дивный «ясень с матово–серебряной бархатистой корой и шелковой шелестящей золотой листвой», чтобы навсегда сохранить его образ в памяти. Дальше любовь Толкиена к деревьям побудит его написать великолепную историю поистине диковинных существ — онтов, полудеревьев–полулюдей, которые сыграют самую, пожалуй, главную роль в захвате Изенгарда, грозного оплота Сарумана. Ну а пока Владычица Галадриэль, вторя словам Элронда, горестно замечает:

«Мы переправились через горы еще до того, как пали первые западные твердыни, и с тех пор обреченно, без надежды на победу, однако не отступая, сдерживали зло».

А вот какой во время прощания с Лориэном предстает перед глазами Фродо эта властительница, воплотившая в себе один из самых очаровательных женских образов в творчестве Толкиена:

«Владычица не казалась могущественной и грозной, хотя была по–всегдашнему красива. Она неожиданно представилась хоббиту (как и всем, кто сталкивался с эльфами сейчас) неизменно юной и вечно прекрасной жительницей давно ушедшего прошлого».

О подобных образах остаются одни лишь воспоминания. Хотя, по словам Гимли, воспоминания совсем не то, чего желает душа.

После Лориэна Братство по Кольцу, лишившееся к тому времени общества Гэндальфа, — он, напомним, сгинул в бездне Мории — распадается. И следом за тем два хоббита, Пин с Мэрри, которым суждено прославиться ратными подвигами и среди людей, и среди своих соплеменников, встречаются с онтами. В этих легендарных, в прямом, этимологическом смысле слова, диковинных существах Толкиен выразил свое величайшее сострадание деревьям, обреченным на гибель. Он помнил иву, на которую лазал еще мальчишкой, и как ее, в конце концов, срубили, несмотря на его решительные протесты. Словом, его любовь и даже почтение к деревьям была сродни древнему друидскому культу.

Однако онты — совсем другая история. Онты — настоящие живые существа: они разговаривают и ходят, и сокрушаются о былом, потому что уж больно тревожат их нынешние смутные времена. Коротко говоря, то, что онты такие же существа, как эльфы и гномы, не вызывает никаких сомнений у всякого, кто попадает в чудесный мир Толкиена. Так, самый главный онт, Древень, объясняет Пину с Мэрри:

«Мы, онты, издревле назначены древопасами. Теперь нас маловато осталось».

И тут же прибавляет:

«В те давние времена отсюда до Лунных гор тянулся сплошной лес, а это была всего лишь его восточная опушка».

Ну а потом, сокрушается Древень, объявился Саруман с орками и все пошло прахом: лес стал гибнуть на корню, и спасти его онтам одним было не под силу. Да и сами онты теперь будто деревенеют, теряя былую самобытность и живость. Так, омертвение деревьев, весьма похожее на очерствение человеческих душ, грозит полным исчезновением и онтам. Тем более что их покинули онтицы.

И вот тут–то начинается один из самых волнующих рассказов в «Двух Твердынях» — 3–м томе «Властелина Колец». Древень рассказывает хоббитам печальную историю ухода и исчезновения онтиц.

Как известно, Толкиена связывали особые отношения с его женой Эдит, поскольку, как истинный британец, он отдавал больше предпочтения мужской дружбе и обществу. И в злополучной истории онтов он в метафорической форме пытается объяснить, отчего между мужчинами и женщинами порой фозникают неодолимые барьеры.

Дело в том, что духовно онтицы заметно отличаются от онтов, потому что больше всего желают, чтобы был порядок, довольство и мир; поэтому они разводят новые сады, возделывают новые пашни и постепенно отдаляются от онтов, и уже видятся с ними все реже. Онтицы трудятся не покладая рук — и делаются сутулыми и смуглыми, волосы у них выцветают на солнце. И вдруг в один прекрасный день они возьми да исчезни совсем. Онты пускаются за ними вдогонку — но все тщетно:

«Туда и сюда мы ходили — не было их нигде, очень нам стало горько».

Таким образом, быть может стремление онтиц к свободе сродни эмансипации современных западных женщин? В какой–то степени — да, и это настолько очевидно, что даже не нуждается в пояснении. Между тем «наших онтиц как и не было, только и остались у нас в памяти, и отросли у нас длинные седые бороды».

А тут еще одна напасть — Саурон, грозящий иссушить на корню все леса.

Потом Древень поет хоббитам песню, в которой он от имени всех онтов призывает онтиц вернуться:

«Скорей, скорей возвращайся ко мне, в веселый весенний край!»

И все же главное теперь — собрать войско, пробудив древних воителей от затянувшейся спячки.

Тропа войны, на которую онтов толкнули объявившиеся в их краях орки и, невольно, хоббиты, привела «древопасов» к самой великой победе в истории «Властелина Колец», ведь только им оказалось под силу разрушить несокрушимую твердыню Сарумана, притом почти без потерь.

Однако некоторое время спустя тема победы — на сей раз в разговоре Гэндальфа с Теоденом — звучит уже совсем по–другому. Так, перед битвой за Изенгард Теоден признается:

«Ведь даже если мы победим, все равно много дивного и прекрасного исчезнет, наверное, из жизни Средиземья».

И Гэндальф вторит ему тоном, не оставляющим ни малейшей надежды на будущее:

«Лиходейство Саурона с корнем выкорчевать не удастся, и след его неизгладим. Но такая уж выпала нам участь…»

Итак, даже великая победа не может изменить гибельный ход истории, отсрочив конец времен в мире Толкиена. Подобно Галадриэли, Древень и Теоден сознают, что времени у них впереди совсем мало. Ведь даже Валар, не раз сокрушавшим Мелкора, не удалось искоренить зло без остатка: оно неизменно возрождалось из его пепла. Конец мира предопределен еще и тем, что, будучи сведенным к обыденности, он уже никогда не обретет былого величия и непостижимой чарующей таинственности. Не случайно в радостный для всех час Древень с грустью подмечает:

«Леса–то вырастут… Вырастут, разрастутся. А онты — нет. Где у нас малыши?»

Зато людей «развелось» слишком много… Древень всего лишь пересказывает на свой лад мысль Толкиена, которую он как–то записал в своем дневнике:

«Милый этот дом стал необитаем — ни спать, ни работать там отныне невозможно: кругом шум и выхлопные газы. Мордор — вокруг нас».

Эта фраза содержит в себе еще один ключ к пониманию рассуждений Толкиена о Мордоре. Мордор, самая сущность зла, — это современный мир, отвергаемый Честертоном, Лавкрафтом, По, Пеги, Бернано и многими другими. Это мир, осененный сумерками, в которых исчезли все традиционные ценности и которые принесли с собой скверну, суетный гомон и смуту. Толкиену выпало жить как раз в то время, когда наступление техно–модернистского ужаса казалось особенно очевидным и неумолимым.

И предотвратить эту роковую неизбежность нельзя было никакими силами…

Однако не одни только онты с Толкиеном сокрушаются по поводу сумерек, поглощающих былую красоту. По прибытии в столицу Гондора, Минас–Тирит, Пиппин и Гэндальф видят те же сумерки, омрачившие прежнее величие людей.

Поначалу Пиппин восхищается дивным Минас–Тиритом. А потом вдруг выясняется, что на самом деле «город хирел год от года, и народу обитало здесь вполовину меньше прежнего, а и прежде было не тесно… проезжали они мимо дворцов и хором, где над дверями и арками были искусно высечены древние рунические надписи — как догадывался Пин, имена и прозвания былых владельцев; но теперь там царила тишина, никто не всходил по широким ступеням, ничей голос не раздавался в опустевших покоях, ничье лицо не появлялось в ослепших окнах».

Подобное запустение сродни нынешнему демографическому кризису западного мира, коснувшемуся традиционных городов и провинций. Это самое запустение и удручает Пиппина. Тем более после того, как гондорец Берегонд, сообщивший Пину пароли, без которых хоббиту было бы не пройти по городу, и давший ему в провожатые своего сына, Бергила, замечает:

«Детей у нас тут всегда было маловато, а теперь остались только мальчишки постарше, которых и силком не вывезешь, — вроде моего сына».

Дальше Берегонд уточняет:

«Был там другой город… столица Гондора; наш–то Минас–Тирит — всего–навсего сторожевая крепость. Там, за Андуином, развалины Осгилиата, который давным–давно захватили и сожгли враги».

И тут снова вспоминаются строки Шатобриана:

«Ко мне будто снизошел Дух воспоминаний и в раздумье опустился подле меня. И захотелось мне узнать, могут ли ныне живущие народы наделить меня добродетелями или хотя бы пороками своих усопших предков…»

Гондор предстает перед нами как проклятое место, и олицетворением его служит Боромир, ставший единственным отступником среди братьев по Кольцу; а кроме того — отец его Денэтор, который лишится рассудка, возомнит себя соперником Саурона и замыслит сокрушить Гондор и убить другого своего сына — Фарамира.

Охваченный гневом и ревностью, Денэтор говорит Гэндальфу, сокрушаясь по тяжело раненному Фарамиру:

«Нет, ему уже не помочь… И сражаться незачем. Чего ради растягивать ненужную жизнь? Не лучше ли умереть вместе с ним заодно?»

Отчаяние Денэтора, вскормленного гордыней, пробудилось в нем после того, как он заглянул в Палантир и оказался во власти Черного Властелина. Между тем в этот–то роковой час Гэндальф и являет всем свое истинное величие, нацелив его единственно на то, чтобы собрать рати и дать последний решительный бой врагу, чьи полчища превосходят их силой раз в десять.

Что до Фарамира, он тоже отчаивается, и причину его отчаяния позднее находит Арагорн; как известно, Денэтор недолюбливал Фарамира, ибо считал, что сын его целиком подвластен Гэндальфу, к тому же он считал, что он не настолько храбр, как сводный его брат Боромир; а тут еще «смертельная усталость, душа не на месте из–за отца… еще рана, а главное — Черная Немочь…»

Тяготы, на которые люди обрекли сами себя, по–своему истолковывают двое других братьев по Кольцу — Леголас и Гимли, эльф и гном. Вот что, к примеру, говорит Гимли:

«Так и все дела людские — весной им мешает мороз, летом — засуха, и обещанное никогда не сбывается».

И хотя Леголас тут же замечает ему, что добрый посев может вызреть нежданно и что «людские свершения долговечнее наших», Гимли возражает — все это–де несбыточные людские мечтания.

И не случайно окончательная победа над Сауроном, как и все другие победы у Толкиена, отдает горечью: связано это и с тем, что Средиземье покидают Галадриэль и Элронд. Прозорливый же Саруман на прощание им предрекает:

«Вы обречены, вы своими руками погубили себя. В скитаниях я буду тешиться мыслью, что, разрушив мой дом, вы низвергли свой собственный».

Слова Сарумана оправданы ходом всей истории толкиеновского мироздания, завершающейся упадком эльфийского царства и уходом эльфов из Средиземья. Да и Теоден, как мы помним, тоже понимал, что после победы жизнь уже никогда не будет такой, как прежде, ибо отныне ее всегда будет омрачать всемирная сумеречная тень. Наступление сумерек ознаменовано еще и тем, что Арвен, супруга Арагорна, как и сам он и как задолго до нее Лучиэнь, обречены на смерть. Через сто двадцать лет великой славы, когда долгая их жизнь подходила к концу, «ей стало горько при мысли, что она приняла дар смерти».

Хотя, по словам самой же Арвен, принимать этот дар горько, она и Арагорн покидают этот мир с грустью, но не с отчаянием. И смерть Арагорна, последнего Нуменорского властителя с древнейших времен, больше похожа на сон. Вот как прекрасно она описана на последних страницах «Властелина Колец»:

«И погрузился он в сон. И осенила его красота несказанная, ввергшая в изумление всех, кто явился поглядеть на него: ибо в выражении лика его смешались очаровательная юность, доблестная зрелость и величественная старость. Он долго лежал вот так, являя собой дивный образ Властителя людей, озаренный лучами славы, не померкнувшей с крушением мира».

Это выражение, «крушение мира», напоминает On illo tempore — времена до Адамова грехопадения, если вспомнить Бытие, или до омрачения Валинора, если взять историю мира по Толкиену. В этом выражении заключена неутолимая печаль, насквозь пронизывающая эту историю; однако печаль не должна порождать отчаяние, как у Денэтора, ибо отчаяние есть величайший грех перед Провидением.