Пни!

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Пни!

Более двадцати лет я весьма смутно помнил тот вечер, проведённый с таёжной белокурой красавицей в «Пнях». Уверен был, что забыл подробности самого необычного в моей жизни свидания, потому что тогда перепил пива. Пиво было настолько кислое и невкусное, что я запомнил его на всю оставшуюся жизнь. А о чём разговаривали с ведьмой-шофёркой-лесорубкой и чем вечер закончился: романтично или «как обычно», из памяти стёрлось. Я даже забыл, вернула она мне должок в виде поцелуя. Словом, память на долгие годы выбросила из себя всё самое главное, а накомарники, комары в пиве, контур какой-то деревенской девахи, сидящей напротив меня на пне, бессмысленно сохранила.

Ещё я запомнил, что стулья-пни в пивной были выдолблены как удобные полукресла каким-то местным народным умельцем-дизайнером. Жестковато, конечно, но, как бы сказали сегодня, прикольно! Этот «дизайн» я тоже запомнил и не раз пытался потом воспроизвести в своём загородном доме.

Вот как всё поменялось за двадцать лет! Тот давнишний таёжный умелец эти удобства вырезал в пнях бесплатно, чтобы людям было не так кисло потягивать кислое пивко. А теперь даже необработанные пни в дизайнерских крутых салонах Москвы можно купить по двести евро за пень. Зато каждый из пней будет преподнесён продавцом-менеджером как супермодный бренд крутого дизайнера. Только истинный «пень» на подобную покупку способен.

Тут я должен уточнить вот что… Чуть более двадцати лет я помнил только эти ничего не значащие моменты, пунктирно вырванные из того мистического вечера. А потом, словно кто-то навёл курсор на строчку «Удалённые файлы», кликнул мышкой и выудил из корзины моей памяти всё-всё до мельчайших подробностей. Где, когда и почему ожило это воспоминание, я расскажу позже.

А пока вернёмся к тому вечеру, когда в избе старикана правдолюбца я готовился к не запланированному командировкой свиданию в самой прикольной пивной заамурской тайги с белокурой внучкой местного колдуна, которого боится вся округа, включая зэков и партработников.

Зеркальце в комнате было одно, размером с фотографию три на четыре. Глядя в него, можно было побрить только фрагменты лица. Я же пытался разглядеть всего себя. Цирковой номер! Хотя зачем мне это надо было делать, я до сих пор не понимаю, ведь у меня была только одна брезентовая стройотрядовская курточка и одни джинсы.

Ботинки я мог помыть в любой местной луже или ополоснуть водой из колодца. Но как привести в порядок всё остальное? К примеру, те же джинсы с пузырями на коленках? В общем, «окультурив» себя: застегнув стройотрядовку на все пуговицы для элегантности и натянув джинсы повыше для стройности, я отправился на свидание почти с купринской Олесей.

Когда-то мой друг Аркадий Арканов шутил про советских писателей-юмористов, которые начали читать со сцены в концертах свои произведения наравне с артистами, но, в отличие от артистов, почти ни у кого из них не было приличного костюма: «Им даже готовиться перед выходом на эстраду не надо – перхоть с пиджака стряхнул и пошёл!»

Солнце занырнуло в кроны таёжных великанов, и тайга начала пугающе чернеть. Комары-вампиры тут же оживились. Время свидания наступило.

Её звали Света.

Вроде как для завязки разговора она спросила меня: о чём я буду писать свой очерк? Я повторил уже почти заученный ответ, что прежде всего мой очерк будет благожелательным по отношению к староверам. Ведь я был потрясён тем, что увидел их в деревне. У Куприяна Кондратьевича сто пятьдесят шесть правнуков! Жёны и мужья не изменяют друг другу, живут в согласии! Разве можно такое представить себе в Москве? Актёры, писатели, режиссёры учат других, как надо жить, а сами при этом нарушают почти все заповеди сразу: злословят, сквернословят, изменяют, врут, лицемерят, подличают, сводят друг с другом счёты, обижаются, мстят, завидуют… Им бы всем поучиться жить у наших русских крестьян! В староверческой деревне не может возникнуть спора на тему: можно женщинам делать аборты или нет? Это же убийство детей! А у большинства городских, наоборот, даже мысли не возникает, что это грех.

Всеволод Сысоев оказался ой как прав – в той командировке я увидел, как много на нашей родной земле осталось порядочных людей. Только их редко показывают по телевизору, и о них не пишут в газетах. Они не на поверхности, потому что… мы хорошо знаем, что обычно на поверхности!

Пройдёт много-много лет, и благодаря тому путешествию я сделаю вывод, что если наше крестьянство будет уничтожено, то неоткуда будет черпать порядочных людей. Бизнес, в отличие от земли-матушки, таких не воспитывает. Поэтому меня каждый раз передёргивает, когда по телевидению сегодняшние лидеры, они же вожди, они же рулевые, борются за развитие бизнеса, а не земледелия. Помогают банкирам, а не крестьянам.

Конечно, в тот вечер Светлане я выдавал свои мысли не такими жёсткими формулировками.

Более всего я завёлся, пересказывая ей наши беседы с Куприяном Кондратьевичем. Я ведь действительно был поражён тайнами, которые скрываются в русских словах. Слова «этимология» я тогда толком и не понимал. Тем более не догадывался, что «народная этимология» зачастую правдивее, нежели научная. Ведь признанные лингвисты и этимологи не очень прислушиваются к мнению народа. Они переписывают друг друга, перекраивают прочитанное у коллег на собственный лад, печатают вновь скомпилированные статьи в неизвестных малотиражных научных журналах, поэтому умничают так, что их не может понять простой человек, а значит, и сами не понимают, что пишут. Да, они считаются признанными, но народ их не знает. Признаны они лишь самими собой.

Светлана попросила меня привести какой-нибудь пример из того, о чём поведал Куприян Кондратьевич. Помимо уже упомянутых в предыдущей главе я вспомнил ещё нескольких слов-заповедей, которые не успел записать за медовухой: «ненавидеть» – не видеть, «зависть» – зависимость, а «грех» и «горе» – из одного гнезда «гр», то есть будешь грешить – горе неминуемо. И конечно же «гордость» – достать горе! Какое предупреждение: «Будешь жить гордыней – достанешь горе!»

Светланка – так я стал её звать после третьей кружки пива! – слушала меня, постепенно хмурясь:

– А ты чё, журналист, этого не знал?

– А ты чё, знала?

– Тебе нельзя об этом писать!

– С чего вдруг?

– У тебя защиты нет, а это знания сильные… У тебя мозг не готов, увлечёшься, узнаешь столько, что сам не рад будешь.

– Это мой мозг не готов?! – Я не то что разозлился, я разъярился и стал похож на банального хвастливого пацана в подворотне. – Да я… да я… да я, между прочим, форсунку изобрёл для форсажной камеры сверхзвукача! С тангенциальным впрыском топлива и абляционным покрытием.

– Ты сейчас зачем так сквернословишь?

В отличие от моего отца, она не впечатлилась этой почти песней с припевом. Более того, посерьёзнела, посмотрела поверх моей головы очень внимательно, словно пыталась на ней разглядеть нимб.

– Понимаешь, тебя будет знать вся страна! Ну, может, не вся, где-нибудь на Чукотке останешься неизвестным… – Она продолжала смотреть на мой «нимб», как будто пыталась прочитать, что на нём написано. – Не нужны тебе сейчас никакие тайны. Спятишь! Подсознанка лопнет, как передутый первомайский шарик.

– Ты что, хочешь сказать, что я, сменивший три профессии, окончивший… ну, хорошо, почти окончивший два института, побывавший чуть ли не во всех закоулках нашей широкоформатной родины, не могу понять смысла родных слов?

– Понять-то сможешь… Вот только неизвестно, что с тобой будет, когда ты их поймёшь. Ведь всё с ног на голову перевернётся.

– Ты о чём?

Она разговаривала со мной так, словно на корабле была боцманом, а я юнгой.

– Кондратьич тебе верно сказал, в наших словах правда. Они не для карьеры, не для заработка, а для равновесия. Тебе надо, чтобы твой мозг зашкалило от того, в какой мы неправде нынче живём? Для таких тайн себя готовить надобно, а ты… повторяю… тебе… тебе надо становиться известным. Не знаю зачем? Но знаю, что надо! Твоя линия… Я её вижу, прямая, как стрела…

Её глаза стали холоднючие, как будто зрачки были вырезаны из студня. Быстро смеркалось, и почерневшие деревья, как к своему давнему знакомому, протянули ко мне длинные паутинные тени. Но страха я никакого не испытывал, лишь недоумение. Что это она там читала поверх моей головы? У меня что там, табло с моим досье? Да, я писал эстрадным актёрам тексты, но сам даже не помышлял о том, что буду выступать на сцене самостоятельно.

С чего я вдруг стану знаменитым? Тем более на всю страну, кроме Чукотки? Как журналист? Журналистов, известных на всю страну, не бывает. Самые известные люди – это артисты, причём более всего эстрадные певцы. Но когда я пою, даже козлы в тайге кричат. А может, она и вправду колдунья? И не случайно я ещё днём видел себя в телевизоре и в смокинге. Мозг и впрямь зашкаливало! Нет, такое надо непременно запить. Я заказал ещё по кружке пива.

Светочка – так я стал называть её после пятой кружки пива – хоть и называла себя ведьмой, но до пива была весьма охоча. Странно, но она не пьянела. Я пьянел, а она нет. Ведьма! И опять из её уст прозвучал ответ на не заданный вслух вопрос:

– «Ведьма» когда-то означало «ведающая мать». Давно это было. Потом вы, мужики, власть захватили, командовать начали, решили, что ведающие вам не нужны, сами всё знаете. А у наших пращуров ведьмы считались добрыми, а феи, прилетевшие из-за моря, от заморышей, наоборот, злые. Понимаешь, как кривда с правдой местами поменялись? А ещё было такое слово «ведунья», то есть та, которая ведает, но ещё не родила, а ведьма – уже родившая, знает, как ребёнка воспитать, как его веданью природы научить. Мало нас, ведуний, осталось. Но кое-что ещё знаем. И дед мой не один такой. И обучение мы, ведающие, ещё в детстве начинаем с родной речи. Слова ведь раскрываются, как цветы на солнце, что ни слово – подсолнух. Тем тайнам, которые в них, человека надо или с детства обучать, или когда он уже созреет. Короче, не надо тебе это сейчас. Ты азартный, увлечёшься так, что ничего в жизни не добьёшься, да ещё все вокруг с ума соскочившим считать станут.

Я не понимал, она гонит или всё это говорит всерьёз? Может, просто меня разыгрывает. Как говорят русские, без пол-литры тут не разберёшься. Но пол-литры не было, и я заказал ещё по одной кружке и стал звать её Светочек, как бы объединяя «Свету» и «цветочек».

– И что же мне делать? Не писать очерк?

– Пиши, пиши. Только не травмируй тех, кто его читать будет, тем, что им знать рано… Да и беду на себя не навлекай… А то и впрямь в жёлтый дом упекут! Сам подумай?! Ну, напишешь, что «богатый» от слова «Бог», и что дальше? Кого ты этим вразумишь? А что «здоровье» – «будь с Древо», «тянись к РА»? А что «отрицательно» – это «отход от Троицы»? Тебя ж все на смех поднимут! Глухие люди стали, понимаешь? Ты им хоть кувалдой, хоть топорищем в лоб вбивай, что «богатый» от слова «Бог», – всё бесполезно! Нет, не случайно наш Всевышний эти знания закрыл. В русских словах сила посильнее ядерной – ядрёная! А если эта сила не к тем попадёт? Так что ты подумай крепко, прежде чем джинна из бутылки выпускать. О староверах, об Амгуни, о том, как козёл на тебя кричал в тайге, даже о том, как ты ведьму встретил на лесовозе, – об этом и пиши. Всё равно не напечатают! А о силе нашей тайной, которая в словах родных запрятана, лучше и сам пока забудь. Надо будет, созреешь – она тебе сама откроется, тогда и решишь, что с ней делать. А если семя раньше времени из грядки вытащить – оно не прорастёт.

– Легко сказать, «забудь»! И как я это буду делать? У меня мозг знаешь, какой цепкий, ежели чего в него западёт, даже шомполом через среднее ухо не выскоблишь. Вот сейчас, например, мне интересно, у тебя кто-нибудь из мужиков есть?

Мой вопрос она пропустила мимо ушей.

– А хочешь, я тебе помогу?

– Это как?

– Я тебе память закрою.

– На всё?

– Нет, только на то, что тебе пока знать рано.

– Что значит «пока»?

– Ну пока не созреешь.

– Я что тебе, фрукт или овощ?

– Вроде того. Правда, ты тот ещё фрукт! Матери с отцом всю жизнь должен быть благодарен, они тебя в любви «спроектировали». Не то что ты свою форсунку с неприличным покрытием. В тебе способности есть. Вот только зачем они тебе даны, никак не пойму. Но раз ты к нам сюда попал, с Кондратьичем медовушничал и теперь кедр от ели отличить можешь – значит, не просто так!

– Ведьмы всегда должны загадками говорить?

– Это не загадки, а отгадки. Но люди почему-то все отгадки считают загадками.

– И как же ты собираешься мне память закрывать?

– Я ж тебе поцелуй должна… Помнишь, как в сказке? Поцеловал – и вспомнил. У меня наоборот – поцелую и… забудешь.

Её зрачки заискрились, «холодец» в них растаял – и мне уже было не до тайн русского языка, меня интересовало только то, что произойдёт сейчас и здесь. И произойдёт ли вообще?

Как же симпатичны таёжные ведьмы после кислого «Жигулёвского»!

Чтобы прекратить чувствовать себя юнгой и снова стать мужиком, перед обрядом «Поцелуй ведьмы» я заказал ещё по две кружки пива и стал называть её Светик. Ей это очень понравилось, поскольку от слова «свет». Из того же гнезда и «святой». «Святая ведьма» для меня звучало почти как «живой труп», «горячий снег» или «корова-людоедка».

А потом она поцеловала меня в щёчку, откинув наши накомарники. И я сразу обо всём забыл… на двадцать с лишним лет! Вот это был поцелуй! Вроде не крепкий, не затяжной, но какой долгоиграющий! Я будто улетел в очередную магнитную дырку. Причём вспомнить о том, что было дальше, я не смог даже после того, как выудил из «корзины» выкинутые памятью самые яркие моменты того волшебного свидания.

Я даже сейчас не помню, произошло между нами потом что-то более банальное и обычное?

Помню только, но тоже весьма расплывчато, что её накомарник был похож на фехтовальную маску с надетой на неё паранджой. Помню, вроде как эти накомарники мы больше не накидывали: то ли продолжали целоваться, то ли все таёжные комары уже напились нашей разбавленной «Жигулёвским» крови и отвалились.

Ещё помню, что она была в наглухо застёгнутом комбинезоне, закрывающем от комаров, как бронёй, всё, что только можно закрыть. И это меня волновало больше, нежели нынче молодых людей волнует бессмысленная нагота героинь эротических фильмов, когда «провода оголены по самую розетку».

Помню, я так зажёгся от этого скрывающего ведьмины тайны «бронированного» комбинезона, что начал читать ей стихи Евтушенко, Рождественского, Солоухина, причём с таким выражением, которого раньше от меня не мог добиться ни один режиссёр.

Потом, когда выученные стихи закончились, а вдохновение ещё не исчерпалось, стал пересказывать студенческие миниатюры, которые мы играли в маёвском театре (МАИ). Особенно ей понравилась миниатюра о том, как молодой абитуриент, поступая в театральное, на одном из туров стал читать известное стихотворение Чуковского про Муху-цокотуху, а комиссия его резко оборвала: «Как вам не стыдно? Что вы читаете?» – «Что вы имеете в виду?» – «Муха-муха-ЦэКа, что? Вы сами подумайте: ЦэКа, а потом – туха, а дальше?» – «Позолоченное брюхо…» – «Вы на кого намекаете?» – «Ни на кого!» – «Ладно, ладно… Не надо нас за дураков принимать! Или вы сами не понимаете, что говорите? Муха по полю пошла, муха денежку нашла… Намекаете, что у нас слишком много денег на поля выброшено? Немедленно ступайте и перепишите это произведение, как подобает советскому человеку. Вот тогда мы вас и послушаем».

Далее в этой миниатюре абитуриент уходил за кулисы, там переписывал стихотворение, возвращался и читал его уже по-другому: «Ударница труда по имени Муха перевыполнила план. Поэтому её плакат в цеху вывешен наверху. А все остальные, кто на неё равняется, под мухой!»

Мы развеселились, и я даже набрался наглости прочитать ей стихи о партбилетах из передовицы газеты «Правда». Она хохотала ещё больше, чем над «Мухой-ЦэКатухой».

А потом на небе над пнями прорисовались звёзды. И я блеснул перед Бестией знанием звёздного неба, которое изучил ещё в одиннадцатом классе, потому что мне очень нравилась молодая учительница астрономии. А потом я сказал ей, что в такую тёмную ночь, если отойти от огней подальше, можно увидеть туманность Андромеды.

И мы отошли подальше от сидящих на пнях поддатых мужиков-лесорубов. Я показал ей туманность Андромеды, а Светлана поверила в то, что она её видит. А потом я понял, что пива нам больше пить не следует, потому что мы увидели ещё несколько туманностей… А потом всё было как в добром советском кино: песни каких-то ребят под гитару на пнях у костра!

Остаток ночи, не помню где, по-моему, у гаснущего костра я пересказывал ей содержание своей первой в жизни повести под названием «Точка пересечения». Он – с запада Советского Союза, она – с востока страны. Встретились случайно на краю света, то есть на Курильских островах. Он – научный работник в ботанической экспедиции, а она – в той же экспедиции повар. Влюбились! Но что толку, если их жизни, как две непараллельные прямые, они один раз в жизни пересеклись и больше никогда не встретятся. Мне казалось, эта повесть очень романтическая, тем более что слово «ботаник» в то время не вызывало, как нынче, насмешки.

– Это ты сейчас рассказал, намекая на нас с тобой? – как всегда, задиристо спросила она.

А что было потом, я не помню до сих пор!

Впрочем, нет, кое-что помню…

Во дворе у старика при выходе из избы был рукомойник. Такой бачок со шкворнем внизу, на который надо нажать руками, поднять вверх, и тогда польётся вода. Помню, как я заливал воду из ведра в этот рукомойник, Бестия… умывалась. И по-моему, очень смеялась, когда видела моё опухшее, перекошенное вчерашним пьянством лицо.

А потом она меня провожала на вокзал и стояла на том, что называлось в посёлке перроном, то есть на коряво уложенных брёвнах из той самой сосны, которую неучи принимали за кедр.

На прощание она обняла меня и прошептала на ухо:

– Я не прошу не забывать меня – всё равно забудешь. Но мы ещё встретимся! Я это вижу… Не скоро… А пока лети стрелой! Я буду колдовать. – Она засмеялась, чтобы я не подумал, будто она это сказала всерьёз.

Вот так я и запомнил эту спасительницу одного из лёгких нашей Земли-матушки. И полетел стрелой в своё предсказанное будущее, но сначала… по узкоколейке!

Данный текст является ознакомительным фрагментом.