Герои мятежа

Герои мятежа

Не только историки-”демократы” Янов, Лихачев и Лацис занимались в постмятежной действительности извращением истории. Но проходит время и история расправляется со своими подлецами. Не минует чаша сия и героев номенклатурного мятежа. Они врут, а им уже никто не верит.

Скажем, книжка Ельцина “Записки президента”, где описываются события октября 1993, выпущенная тиражом 15 тыс. экземпляров, не была раскуплена. Цена 15 тыс. рублей была снижена до 9 тысяч, но книжка так и продолжала валяться на полках магазинов. Второй тираж, выпущенный в 1996 (не менее миллиона экземпляров) пришлось раздавать даром. И то не брали — не хотели марать рук. Та же судьба постигла и официозную книгу об октябрьских событиях, выпущенную “демократами” из администрации Ельцина. Заведомое вранье даже даром никому не удавалось всучить.

Герои мятежа пытались переписать историю — городили сотни статей, писали мемуары, но им все равно не верил никто.

Например, Гайдар всю свою предвыборную кампанию 1995 года построил на тезисе о том, что коммунисты концу 1991 года оставили страну без золотого и валютного запаса, нагрузив Россию еще и многомиллиардным долларовым долгом. На самом деле хозяйство он принимал тогда вовсе не от коммунистов, а от ставленников “демократии” И.Силаева, Г.Явлинского и Ю.Лужкова, о роли которых теперь не принято вспоминать. Кроме того, стоит спросить Гайдара, почему он так упорно молчал четыре года? Ведь расхищение национального богатства в особо крупных размерах — дело, пахнущее не одним приговором к высшей мере наказания. Объяснение простое. Дело в том, что Гайдар вместе со своей командой занимался ровным счетом тем же самым — расхищал то, что не расхитили. И именно в особо крупных размерах.

Гайдар суетился и искал виновников общенародного бедствия потому, что приближалось время его личной ответственности. Приговор “высшего судии” был уже понятен, дело оставалось за приговором суда земного. Гайдар понимал, что последний для него неотвратим. Вот и искал, на кого бы свалить ответственность.

Извращение исторических фактов стало дурной традицией “демократической” России. Уроки большевиков в этом деле полностью восприняты “демократами”. Они продолжали насаждать эту традицию через средства массовой информации, которые и через три года, и через пять лет после трагедии в Останкино в октябре 1993 года продолжали говорить о каком-то штурме и приписывать гибель своих коллег мифическим боевым дружинам “красно-коричневых”.

По той же традиции устроенная Лужковым расправа над мирной демонстрацией 1 мая 1993 года описывается как уличные беспорядки, организованные коммунистами, которые “громили все на своем пути”. Эту же ложь повторяет, например, известный историк-“лениновед” А.Латышев (“Рассекреченный Ленин”, М.: Издательство МАРТ, 1996, с.18): “О том какие события произошли в результате нападения вооруженных ножами, заточками, дубинками демонстрантов на милицейское охранение, широко известно.”

Если ложь для журналиста — профессиональный порок, то для историка — позор. Даже малая ложь вызывает недоверие ко всем последующим попыткам высказать правду. Тем более, что вся эта смесь правды и лжи, как оказалось, финансировалась из тех средств, что ельцинисты умыкнули на избирательную кампанию 1996 года (см. смету расходов “из компьютера Лифшица” в газете “Русский курьер”, № 3, 20–27 декабря 1996).

Проезжая вдоль бесконечных заборов на одной из подмосковных электричек, мы несколько лет могли видеть одну и ту же надпись, которую некому и незачем было стирать: “Ельцин — лжец”.

Вот слова из газеты “Президент” (№ 15, 1996), которых упомянутая надпись тоже касается: “Так было во время первомайских праздников, когда кто-то из толпы направил грузовик на сотрудника милиции Владимира Толокнева и убил его. Так было, когда Руцкой приказал штурмовать Останкино, и озверевшие люди стали грузовиком таранить стеклянные окна цокольного этажа, стрелять по милиционерам”.

Что касается убийцы омоновца в первомайские праздники 1993, то его не искали именно потому, что бессмысленно искать того, кто не прячется. Если бы подобная задача была поставлена, преступника нашили бы где-то совсем недалеко от правительственных структур. Но это преступление утонуло в массе злодеяний ельцинского режима.

Одно из преступлений мы, впрочем, можем убрать в архив. Нам довелось встретиться с человеком, участвовавшим в инсценировке похищения В.Анпилова сразу после первомайских событий. Он сообщил, что нападение милиции на лидера “Трудовой Москвы” во время одной из демонстраций, отягощенное переломом ребра, тоже было инсценировано. Точнее — выдумано. Ни перелома, ни похищения просто не было.

Домыслы о “штурме Останкино” — тоже инсценировка. Но только не такая безобидная. Вопрос об авторах этой инсценировки — более серьезный и требующий в будущем подробного разбирательства с воссозданием события в следственном эксперименте. Но одно ясно уже сейчас — никакого штурма не было, как не было и стрельбы по милиционерам. Единственный милиционер, как оказалось, погиб не от холостого выстрела из гранатомета (как мы писали в “Мятеже номенклатуры), а от такой пули, которую он мог получить только от своих. Кстати, эта смерть очень похожа на ту, что вынудила группу “Альфа” в те дни все-таки принять участие в действиях в Белом доме. Пуля попала в шею между каской и бронежилетом. Об этом подробно пишет автор книги “Анафема” (по разумным причинам скрывший свое имя).

С момента сдачи текста книги “Мятеж номенклатуры” вышел в свет целый ряд книг, которые дают дополнительную информацию о событиях 1990–1993 гг. в Москве. Появился целый ряд воспоминаний очевидцев — Руцкого, Воронина, Челнокова и др. Но это все-таки очень бледные произведения по сравнению с “Анафемой”. К тому же все прочие книги носят явно апологетический характер по отношению к собственной роли в октябрьской трагедии.

У “демократов” тоже особенно нечего читать по поводу путча 1993 года. Разве что завиральные “Записки президента”. Вранье, уже набившее оскомину, поблекшее и истаскавшееся в своей убогой литературщине тиражируется новыми и новыми порциями, но от этого не становится правдой.

Правда глаза колет. Поэтому “демократы” бросаются рушить выставку в Думе, посвященную октябрьской трагедии. Попавшая в Думу по недоразумению госпожа Старовойтова натравила на стенды с информацией и фотографиями своего рохлю-помощника, который, обрадовавшись, сообщил о своем подвиге в телекамеру. Расплата пришла сразу. “Герой” получил звонкую пощечину перед той же телекамерой.

К событиям 1993 года авторов возвращает надпись, сделанная на стене дома, вдоль которого часто лежит путь одного из них: “Лужков — убийца!” Эта надпись, сделанная мелом, в течение пяти лет достаточно отчетливо читалась любым прохожим. Это тоже нечто вроде длящейся пощечины, а одновременно и — приговор.

Герои мятежа все-таки по достоинству будут оценены историей. Вот и Генеральная прокуратура обнародовала некоторые промежуточные результаты расследования “Второй октябрьской революции”. Официальная цифра погибших возросла на этот раз до цифры “не менее 150”. (То что удалось разыскать 926 единиц огнестрельного оружия — это на совести Генпрокурора. Под сурдинку можно было нагрузить дело массой оружия — вплоть до тяжелой артиллерии.) Кроме того, в особое производство выделено 30 дел об убийствах и 466 по избиениям и ранениям (Ъ-Daily, 08.09.95). Главного дела только не завели — на Ельцина и Лужкова. Но со сменой режима за этим дело не станет.

В ноябре 1995 г. четыре лжеца из числа участников мятежа 1993 г. удивительную провели пресс-конференцию. На этой пресс-конференции журналисты не задали ни одного вопроса! А пресс-конференция была посвящена “круглому столу” под хитрым названием “Октябрь 1993: война и мир”. Так вот, на пресс-конференции ослабший по всем статьям А.Брагинский (бывший вице-премьер у Лужкова и бывший же депутат послепутчевой Госдумы) говорил, что в октябре 1993 г. Руцкой назначил себя президентом, что образовалась опасность прихода к руководству криминальных сил, что загипнотизированные люди готовили бутылки с зажигательной смесью, что при захвате здания мэрии сторонники парламента применили газ, а “уголовные по виду элементы били людей дубинками”. Другой враль-демократ А.Нуйкин говорил, что мятеж парламента начался еще в августе 1993 г., что в октябрьских событиях “ни один парламентарий не получил ни царапины”, что “депутаты взяли в руки оружие и пошли убивать мирных людей”, что сегодня нам грозит новый путч, в результате которого может быть установлен тиранический и террористический режим.

Слушая все это, можно было подумать, что перед нами просто больные люди. Их лечить надо, а они в парламентах заседают. Ведь этот параноидальный бред как раз и был причиной расстрела Белого дома в 1993 г.! Пока эти сумасброды могут на что-то влиять, представляться журналистам, повторный расстрел вполне возможен.

А влиять они еще могут. Об этом говорит такой факт. В центре города (Кривоарбатский пер.) московское правительство отвело 0.06 га для Московского общественного комитета российских реформ (ВМ 01.06.94). Возглавляют комитет известные персоны — Пономарев и Старовойтова. Смогли, видать, выбить подачку. Но времена для радикал-демократов наступили тяжелые. При всем своем политическом влиянии, деньги на застройку им пришлось искать самим. Не нашли, Комитет умер. А если бы в этой своре, алчущей крови, кто-то был заинтересован? Тогда бы деньги нашлись.

Нет, господа, только лечить, лечить и лечить…

Кстати господин Брагинский, полюбившийся Лужкову за физико-математическую степень, не попав в очередной состав Госдумы, оказался председателем Научного Совета Москвы. Из этой позиции он попытался вернуться в политику, инициировав создание общественно-просветительского движения “Правопреемство”. Основная идея тут состояла в том, чтобы порушить всю правовую систему, объявив ее советским реликтом. Мол, надо возвратиться в февраль 1917 г., восстановить правовую преемственность, а пока объявить любые действия государства 1917–1993 гг. неправомочными. К счастью эта квази-монархическая инициатива не вызвала интереса ровным счетом ни у кого и мирно угасла.

Брагинский, совсем тронувшись умом, выпустил за рубежом свои воспоминания о 1993, где описывает как ему скрутили руки не чем-нибудь, а специальными наручниками с шипами. Этими наручниками его, якобы, пытали в застенках Белого дома.

Еще один эпизод вымирания помоечных демократов связан с именем уже не раз нами помянутого В.Борщева, который в Моссовете руководил комиссией по делам религиозных организаций, пользовался репутацией честного диссидента и помогал передавать храмы верующим. Когда на заседаниях Президиума Моссовета оставленный там в арьергарде супердемократ А.Осовцов (звавшийся русским до тех пор, пока не сел рядом с Гусинским в качестве зампреда по Еврейскому конгрессу) старался склонить его к поддержке совсем уж гнусных решений, Борщев надрывным голосом отвечал: “Ну не могу я, Саша.” И воздерживался от голосования. Хотя чаще все-таки эта “сладкая парочка” действовала совместно.

Это дурное влияние продолжилось в Госдуме, куда первый попал при поддержке “Выброса”, а второй — “Яблока”. Там Борщев окончательно сломался — ездил одемокрачивать то Солженицына, то Дудаева, а в период президентской избирательной кампании обрушился с яростным возмущением в адрес тех, кто посмел в вестибюле Думы организовать выставку, посвященную октябрьским событиям 1993 года.

Свое диссидентское прошлое господин Борщев вспомнил и 28 января 1995 года, когда многочисленные микроорганизации “правозащитников” собрались, чтобы подписать петицию против войны в Чечне. Они вознамерились по опыту большевиков создать пацифистское объединение, подписав Соглашение против “преступной войны”.

Среди подписантов особенно велика была концентрация бывших депутатов-демократов последнего Моссовета. Борщев подписался за Думскую фракцию “Яблока” и движение “Яблоко”, массивный (“гусский” по анкете) Осовцов — за фракцию “Выбор России” и гайдаровскую партию ДВР. Попался в подписанты и безнадежный эколог-демократ А.Фролов, и экологическая дама преклонных лет Н.Торчинская, и соцпрофовский активист В.Мохов (на сей раз от непонятной партии “Левша”), и древняя поповская соратница И.Боганцева… Не обошлось без псевдопопа Глеба Якунина и “пахаря газетных полос” Ю.Черниченко, которые не в Моссовете, так в Верховном Совете утверждали “реальную демократию”.

Они могут писать и подписывать все, что угодно. Но мы то помним все и знаем цену из чистоплюйства.

Это чистоплюйство не помешало Якунину, Борщеву и им подобным пользоваться поддержкой иностранных сект, получать от них гуманитарную помощь для поднятия своего авторитета среди избирателей. Наконец, Борщев превратился в ключевую антиправославную фигуру в Госдуме, подрывая все попытки депутатов и общественности поставить предел преступлениям сектантов. Борщев, например, выступил в суде в защиту секты иеговистов (“Радонеж” № 9-10, 1999). Этому он научился у Якунина, полюбившего секты именно за их ненависть к общему врагу бесноватых либералов — к Московской Патриархии (подробнее — см. в книжке Д.Гриднев. Кто такой Г.Якунин. М.: “Палея”, 1995).

Деятельность подобного рода людей наводит на мысль, что христианский призыв к прощению врагов эти люди не только не слышат (чаще всего считая себя при этом христианами), но не собираются прощать за давностью лет ни врагов, ни общество в целом. Они испытывают садистическое наслаждение, нанося вред своей Родине, они мстят народу за свои прежние невзгоды. Чуя друг друга издалека, они сбиваются в стаю — все эти якунины, борщевы, новодворские, боннэры, ковалевы, старовойтовы, шабады… Имя им — легион.

Приведем еще один документ из серии комариных писков “управляемой демократии”. Широко известные в более чем узких кругах отечественного “демократического движения” общественники поведали “городу и миру” о том, что ими создан “оргкомитет нового гражданского движения”, в связи с чем они, подражая коронованным особам, опубликовали “манифест”. Один из “либеральных” печатных органов (“Новая газета”, № 21, 1997), войдя в положение кающихся грешников несостоявшейся “демократии”, даже привел его избранные места, возможно, не без тайного умысла, чтобы таким изощренным, иезуитским образом посмеяться над лишенными смысла потугами демократической дворни. Среди подписантов значились Хельсинская группа, Комитет солдатских матерей, наш старый знакомый Л.Пономарев, значившийся как сопредседатель несуществующего Общественного комитета российских реформ, какие-то там “свободные профсоюзы” и другие — целая инвалидная команда “демократов”.

О чем печалятся “народные витии”, что тревожит их исстрадавшуюся совесть, какие проблемы собираются в очередной раз взвалить на свои могучие плечи подписанты, на полном серьезе именующие себя “общественными деятелями”? Очутившись после своего турпохода во власть на обочине, пребывая в политическом захолустье, они сообщают обществу о том, что открыли сущность современной русской жизни. Им после восьми лет “перестройки” и “реформ” наконец-то стало очевидно, какой политический режим и экономический строй сложились в стране. У них открылись глаза, после чего руки, по привычке, сами собой потянулись к перу, перо — к бумаге, и вновь потекли обращения и заявления, как в старое доброе время.

Оказывается, в “стране складывается опасная политическая ситуация”. Что стряслось? Что мы, темные, не знаем, а они, в отличие от нас, знают? Внемлите: “в центре и особенно на местах закрепляется полицейско-олигархический режим”. “Усиливается полицейский произвол”. У общества нет “никаких средств”, чтобы воздействовать на “местную администрацию” и “карательные(?) органы”. У политических бомжей стиль неизменен. Их всегда раздражали не бандиты, грабители, убийцы и воры, а силы правоохраны.

В “манифесте” публикуется одна безграмотная фраза, после которой невольно хочется ввести цензуру. Вот она: “Свобода слова сегодня гораздо более ограничена, чем в 1990–1992 годах”. Мы же рассматриваем указанный период как время словесного недержания, глумления над здравым смыслом газетного хулиганья.

Либералы и рыночники, проклинавшие в свое время общественную собственность, молившиеся, подобно паломникам на мощи, на частную собственность, стенают по поводу того, что “крупнейшие средства массовой информации… контролируются властью или финансовыми структурами”. Им не приходит в голову, что если владельцы власти и денег не овладеют крупнейшими СМИ, то они скорее раньше, чем позже, окажутся и без денег, и без власти. Ну не прощелыгам же и голодранцам, вроде авторов “заявления”, владеть телевидением, в самом деле!

Копируя прошлое и пытаясь эксплуатировать изжившие себя мифы, поистаскавшиеся “друзья народа” кликушествуют: “все больше граждане России осознают необходимость самим добиваться выполнения чиновниками… Конституции РФ и законов”. Политическим юродивым невдомек, что населению “новой России” (их России — Россиянии) глубоко наплевать и на Конституцию, и на законы, и на чиновничество. Оно выживает без их участия. А все эти три “общественных ингредиента” предпочитают, в свою очередь, никогда не пересекаться и никак друг другу не мешать. “Живи и жить давай другим”, - говорят они сами себе, не обращая внимание на комариный писк “массовой опоры демократии”.

Чем пытаются разжалобить читателя авторы “манифеста”? Состраданием к их нравственным мучениям, душевным метаниям и финансовым исканиям. Они разочарованы! Но кто сейчас не разочарован в “этой стране”? Их обманывали! Покажите, кого не обманули за эти 10 лет? Их “использовали”! Но миновала ли кого-нибудь чаша сия? Они “потеряли веру”! Да была ли у них вера-то? Они залезли в грязь, в которой сидят по уши! Кому не знакомо это гигиеническое чувство?

Приобщившись к общедоступными вопросам и сомнениям эта братия словно бы доказала сама себе, что ничем не отличается от “нормальных, честных людей”, которые теперь не живут, а “борются за выживание”. Но разве в этом дело? Конечно же нет! Главный побудительный стимул, толкнувший инициаторов “нового гражданского движения” заявить о своем существовании, до боли прозаичен. Публицистический пафос — присказка, риторика для отвода глаз. Сказка состоит в том, что “подписанты” после всего того, что совершили для разрушения ненавидимого ими “старого режима”, вместо благодарности, вместо того чтобы почивать на лаврах, “барахтаются в нищете и страхе”.

Вот почему новый строй “жесток и античеловечен”, а его лидеры награждаются званиями “примитивных карьеристов” и “воров”. Карьерист, как известно, это наглец, занявший хлебное место, которое вы предназначали для себя. А вор — это негодяй, не поделившийся с вами награбленным. Вот она, причина горечи, источник пафоса, повод для стенаний — обделили, отодвинули, оттерли — от пирога! А раз так, то обществу предлагается еще раз начать все с самого начала, поставив в качестве новых народных трибунов этих вышедших в тираж “правозащитников”. Им невдомек, что о их существовании уже никто не помнит, что их имена никому не интересны, что их прошлая и настоящая деятельность не вызывает иного чувства, кроме брезгливости и отвращения.

Что же касается призывов “начать политическую реформу снизу”, то они насквозь фальшивы и лицемерны. О какой правозащитной деятельности могут толковать люди, десятилетиями злоупотреблявшие правом и восторгавшиеся тем, как их недавние кумиры от бюрократии попирали законы страны, в конце концов расстреляв в упор конституцию из танковых орудий под их истерично-визгливое одобрение? Какие “свободные профсоюзы” могут создать профессионалы “свободных профессий”, отиравшиеся на русофобствующих западных радиостанциях, фабрикующие инструкции для дезертиров и изменников? О каком “местном самоуправлении” вправе говорить пособники тех, кто в течение четырех лет, предшествующих государственному перевороту 1993 года, чуть ли не ежедневно требовал разгона Советов — настоящих органов местного самоуправления, созданных благодаря свободным выборам 1990 года?

Фальшью и лицемерием дело отнюдь не ограничивается. В свое время эти “общественные деятели” штурмовали высшие государственные институты. Их манили перспективы, вдохновляли высоты власти. Теперь же, когда “дело сделано”, они призывают население страны начать все с начала — спуститься в котлован, чтобы “с фундамента строить новое здание”. В действительности же перед нами довольно примитивная попытка предохранить “жестокий и античеловеческий режим” от какой-либо реальной опасности со стороны одураченного, обманутого, а потому стремящегося к восстановлению элементарной справедливости общества. Его гнев, таким образом, пытаются канализовать, измельчить в бессмысленных, иллюзорных “механизмах реальной демократии”.

Господам из новоявленного Оргкомитета, прежде чем соглашаться на такую грубую, провокаторскую по сути работу, не мешало бы вспомнить, чем заканчивалась в России карьера гапонов и зубатовых. Вот того самого мы им и желаем в финале политической карьеры.

* * *

Мы хорошо помним апофеоз мятежа — кровавый ельцинский пир…

“Я помню все, что видел и слышал в те два дня. Или почти все.

Помню как утром 3 октября, ничего такого не подозревая, шел собирать материал о демонстрации: обычная работа. И как толпа, проламывая один за другим милицейские кордоны, дошла до Белого дома. И дебильное ликованье: “Мужики, победа!” И крик Руцкого: “На Останкино!””

Помню первый залп из окон телецентра, и стук пуль о плиты площади, и собственное удивление: “Неужели не холостые?…” И как девчонка лет пятнадцати, которой мы пытались перетянуть продырявленное бедро вчетверо сложенным бинтом, просила не снимать с нее штаны… Понять, что условности кончились и началась война, на которой надо выжить, — на это нужно время.

Помню как тащили мужчину, раненного, как показалось, в бедро, и как спустя несколько дней случайно узнал: прострелено было не бедро, а мошонка.

Помню пламя в окнах первого этажа техцентра и мысль: неужели такое возможно от каких-то жалких бутылок с “коктейлем”?

Помню охоту на репортеров: человек, с видеокамерой и никелированной стремянкой, сияющей в свете фонарей, и фонтанчики пыли от пуль отмечают его путь.

Помню крик Черниченко с балкона Моссовета: “С волками иначе не делать мировой, как снявши шкуру с них долой!” И рев толпы.

Помню перестрелку между крышами на углу Садового кольца и Нового Арбата и толпы непуганых идиотов, глазеющих на небывалый спектакль — войну с доставкой на дом. Танки лупят по Белому дому, и зеваки встречают каждый выстрел аплодисментами и радостными воплями: “Ура!”, “Бей по гадам без промаха!”, “Да здравствует демократия!”.

Помню: полдесятка камуфлированных “качков” делают во дворике котлету из прохожего, и под аккомпанемент его криков солдатик с автоматом на перевес выталкивает нас на улицу: “Все в порядке, его никто не тронет!”

Помню, как слушал и записывал рассказы пострадавших об избиениях и пытках в милицейских отделениях.

Помню запоздалый, дней через несколько, ужас. И долгое, долгое чувство, будто обмакнули головой в парашу…” (А.Таврицин, “Новая газета”, № 24, 1996).

Мы не знаем, простил ли Руцкой смертоубийство в центре Москвы, подружился ли он с Лужковым после того, как выиграл губернаторские выборы в Курске и приехал засвидетельствовать свое почтение московскому мэру с флягой водки. Мы не знаем, почему он в одном из телеинтервью рассыпался в похвалах Ельцину и объявил, что на грядущих выборах (2000 года) будет голосовать за него.

Страшная трансформация Руцкого ему самому, похоже была не заметна. Он говорил: “Представляете, что значит, когда прямой наводкой с расстояния сто метров бить калибром 125 мм из пушек по зданию, где находятся люди? Знаешь, что от них оставалось? Я все это видел, размазанное на стенах и потолках. Я когда в это здание захожу, у меня все время дискомфорт. Пять лет прошло, но когда я сижу там в приемной министров и вице-премьеров и жду… Никому не понять моего состояния! Я же все помню, кто где лежал, убитые, разорванные тела” (Ъ, 01.10.98).

Нет, это не тот вид памяти, который делает душу чище. Это забвение всего. Ведь прямо тут же Руцкой говорит о том, что главная его ошибка состояла в том, что надо было настоять на встрече с президентом. Он и с Лужковым по телефону тогда разговоры на эту тему вел. Теперь, когда ему выделили Курскую вотчину, стал и Ельцину и Лужкову кланяться в пояс — только что руки не лобызал. А тогда, в октябре 1993 Руцкой подписывал указа за указом, включая тот, что предусматривал смертную казнь для поддержавших Ельцина.

Мы не знаем, чем объяснил Жириновский соратникам свой подарок организатору расстрела безоружных людей в Останкино Лысюку. ВВЖ вручил убийце ни много, ни мало — автомобиль. А мы помним за что Лысюк получил звание Героя России, за что спецназ “Витязь” пользуется особым благорасположением Кремля.

Мы не знаем, что побудило газету “Завтра” написать о Лужкове: “Наш народ не злопамятен, он, возможно, мог бы простить Лужкову кровь. Простить — за сотрудничество с Московской Патриархией, за его помощь русским художникам из Академии Глазунова, простить его за заявления о том, что Чубайс видит в русских недоумков”.

Лужков и сам Лужков пытался оградить себя от возможных и близких уже преследований за 3–4 октября 1993. В очередную годовщину накануне парламентских выборов (1999) по ТВЦ показали передачу, в которой утверждалось, что в Белом Доме канализация и свет были отключены Ельцины. В то же время доподлинно известно, что это был один из главных вкладов Лужкова в совершение государственного переворота. Мы уже не говорим об участии в штурме парламента лужковской милиции и боевиков его евро-патрона Гусинского.

Мы не забыли и не простили.

Впрочем, помним не только мы, но и другая сторона. Хотя, там предпочитают говорить о другом. Сохраняя единство в ненависти к России, там грызутся по поводу того, кто у кого сколько украл и кто лучше понимает, что такое демократия. В 1997 г. они продолжали искать тех, кто не давал им телекамеры для съемок “штурма”, они продолжали восхвалять зашедшуюся в истерике артисточку, вопящую, что “нас надо защитить от этой чудовищной Конституции”, и пеняют “взглядовцам” на то, что они предложили разойтись по домам.

Разве что только неутомимый журналист-скандалист Минкин пощипал “героев” мятежа за чувствительные места (“Новая газета” № 34, 1997):

“Министр обороны, по словам президента, лучший, награжденный стограммовой золотой личной медалью Ельцина (из каких средств?), был презираем военными и штатскими, прославился позорной кличкой Мерседес, обещанием покорить Чечню за два часа и циничными словами о мальчиках, умиравших (по его бездарности) с улыбкой на устах.

Премьер Гайдар на прощание наскреб три процента голосов.

Слова “Чубайс” и “ваучер” стали почти ругательствами.

Политический советник президента Станкевич (лжец и взяточник) сбежал за границу.

Вице-премьер Поторанин до сих пор не объяснил, кому и за сколько ушло гигантское здание в Берлине.

Вице-премьер Лобов проходит по делу АУМ Синреке (якобы передавал секте технологию изготовления отравляющего газа зарин, примененного сектой в токийском метро, а также вынуждал военных тренировать сектантов на закрытой военной базе спецназа — Прим. авторов).

Своего бывшего заместителя по Верховному Совету и своего вице-президента Ельцин обстрелял из танков.

Его вице-президент собирал на соратников компромат чемоданами.

Его генпрокурор состряпал дело против вице-президента. Один — вышел по амнистии, другой — сидит под следствием.

Ерин, Бурбулис, Барсуков, Шумейко, Шахрай, Коржаков, Филатов, Ильюшенко, Грачев, Егоров, Рябов, Сосковец, Черномырдин, Хасбулатов, Руцкой — ведь это паноптикум. Ведь невозможно вспомнить ни одного светлого, умного, честного лица.

Точь-в-точь как плакаты с портретами членов Политбюро и кандидатов в члены. Как ни старались художники — на нас мертвыми глазами смотрели гладкие, холеные монстры”.

Справедливости ради отметим лишь, что сам Минкин как раз и создан из той самой попахивающей кашицы “ума, чести и совести нашей эпохи” — эпохи “демократии”: потявкать и свалить в туман, не задевая живых и всерьез опасных монстров.

“Демократическую” оценку событий 1993 г. можно рассматривать как сожаление о том, что крови было пролито мало, что Москву на завалили трупами, которые можно было бы снимать и снимать на пленку, а потом обвинить в убийствах тех, кто никогда не держал в руках оружия. Напившись крови в Чечне они на некоторое время успокоились, но снова и снова возвращаются к прежней теме. Им нужна кровь. Наша кровь — кровь русских людей.

Диагноз тут ясен. Люди, имеющие отношение к телевидению болеют общей болезнью — некрофилией, отягощенной ненавистью к России. Лечить этих уже точно бесполезно. Когда у России достанет сил, им следует выделить специальную резервацию, предварительно отобрав острые предметы, чтобы эти внешне интеллигентные люди не занялись каннибализмом. Для них это дело привычное.

История подвела все мнения об октябрьском мятеже к единому знаменателю. Заверять “общественность” в благотворности расстрела парламента уже становится просто неприлично. Большинство если и не понимает что это не так, то чувствует фальшь этих заверений. Для того, чтобы оценка деяний Ельцина как подлейших преступлений стала повсеместной, осталось совсем немного — достаточно ухода с политической арены самого Ельцина. Вместе с ним осыплется и вся официозная мифология. Эта мифология рассеялась даже у тех, кто слал снаряд за снарядом в Белый дом, успокаивая себя соображениями о верности приказу.

Вот что говорил офицер, начинающий понимать что такое честь только через пять лет после своего преступления:

“Врагу не пожелаю такого. С одной стороны — присяга, устав, приказ, а с другой — считай, что киллер на танке. Заказное убийство. Может, того самого депутата, в которого стреляли, я и избирал…”

“Понимал, что творим что-то неладное. Ведь стреляем в своих, русских… Я и сейчас твердо убежден — того побоища можно было избежать. Ведь и у президента, и у депутатов не задница же вместо голову! Неужели по хорошему нельзя было договориться? Мы перед всем миром себя опозорили. И еще: стыдно служить в армии, которой управляют дегенераты…

Когда стояли на мосту, по внутренней связи периодически с механиком разговаривали. Он не меньше моего переживал. Говорит: “Командир, шкурой чую, загнали нас по верхнюю губу в говно, от которого не скоро отмоемся”…”.

“Потому я даже счастлив, что сегодня у меня нет наград “за образцовый расстрел российского парламента”. “Если бы еще раз попробовать Чечню задавить — лучше туда бы поехал”.

И, наконец, на вопрос “если завтра Верховный главнокомандующий все же прикажет дивизии вновь “восстанавливать в Москве конституционный порядок?” ответ был таков: “Хрен ему. Дураков больше нет. Для этого есть другие войска, а мы уже под самую завязку этого дерьма нажрались. Но если кто-то из наших выйдет, то стрелять не будет. Бьюсь об заклад”.

Несмотря на резкость выражений все тут — изобличение в том, что развращение армии продолжается. Продолжается служба под руководством дегенератов. Отмываться от дерьма никто не собирается. Более того, готовы подставить под поток этого самого дерьма других.

Как уже говорилось, “наш” убийца — сентиментален. Убивает и комплексует, страдает, а потом эти страдания корреспонденту изливает…

Кстати, сентиментальность наталкивается на официальную линию МВД, согласно которой в каждом московском отделении милиции висят биографии милиционеров, которым посмертно присвоены ордена, за “восстановление конституционного порядка” вокруг Белого Дома. Убитые своими, они до сих пор числятся жертвами каких-то загадочных “боевиков”.

События в у мэрии и у “Останкино” 1993 года расследовала сотня следователей из самых разных регионов России. Руководитель следственной бригады, ссылаясь на гриф “секретно”, ограничился заявлением, что каждый случай гибели или ранения людей был полностью и объективно расследован, что, якобы, и стало основанием для амнистии всех участников событий. Таким образом, истинная подоплека событий пока лежит под спудом и ждет своего часа, чтобы расставить политические фигуры не по рангу, а по достоинству.

Что касается нравственно стороны вопроса, то на данном этапе тема октябрьской трагедии, по-видимому, исчерпана. Истина установлена вполне отчетливо и преступники известны. Поэтому в настоящем издании мы не будем уточнять детали, не нашедшие отражения в книге “Мятеж номенклатуры”. Уточнения сделают те, кому после разгрома ельцинизма будут доступны архивы спецслужб.