Свидетельства из помойной ямы (Коржаков и Костиков)

Свидетельства из помойной ямы (Коржаков и Костиков)

Современные летописи приобретают особую остроту, если их действующие лица, также как и авторы, еще не покинули этот бренный мир, и они продолжают находиться на политической арене. Тогда мы становимся свидетелями невероятных разоблачений, жертвами которых оказываются самые безупречные репутации, а их скандальными участниками — то удачливые политики, то солидные финансисты, то популярные генералы.

Короли, как правило, оказываются голыми, герои — несостоятельными, народные трибуны — продажными. Кумиры, восхищавшие истеричные толпы поклонников, в своей закрытой от посторонних глаз жизни предстают проходимцами, алкоголиками, извращенцами и казнокрадами. И это в лучшем, так сказать, случае, поскольку за каждым таким негодяем в мантии государственного деятеля скрывается либо предательство, либо заговор, либо убийство.

* * *

Автор одной современной летописи — отставной генерал Коржаков, явивший миру книгу объемом в 25 печатных листов, имеющую двусмысленное название “Борис Ельцин: от рассвета до заката”.

И автор, и главный герой, и большинство других персонажей книги — люди широко известные. Все они так или иначе принадлежат (или в самом недалеком прошлом принадлежали) к тому общественному слою, который оказался на самом верху власти примерно в 1990 году. С одной стороны перед нами хроника, описывающая события, которым автор был свидетелем (а зачастую и участником), с другой — повседневность придворной кремлевской жизни “от рассвета до заката”.

Вроде бы все это или подобное было описано, представлено, изображено — Болдиным, Попцовым, Костиковым и другими. Благодаря множеству свидетельств, широкой публике хорошо известно и о купании в Москве-реке возле Николиной горы, и о мертвом часе в Шенноне, и о дирижерском экстазе в Германии, и о столь естественном (ну приспичило же!) отправлении малой нужды возле авиационного шасси. Но это все были разрозненные слухи, полуправда. А тут — свидетельство из первых рук!

Герой книги, подобно Фоме Опискину, знает Россию и Россия его знает. Русское общество, осведомленное о своем многолетнем кумире во всех или почти всех подробностях, демонстрирует ему тем не менее поразительную преданность, раз за разом давая возможность Ельцину и ельцинистам оставаться в московских кабинетах власти, что бы они ни делали со страной и в стране.

Несмотря на это почти слепое обожание, которое демонстрирует публика, книга Коржакова вызвала бурю негодования как раз там, где, казалось, должны были хранить дипломатическое молчание. Ведь язык, тем более в политике, предназначен для того, чтобы скрывать свои мысли. Но молчание в России зачастую опаснее, чем слова. И вот то одно, то другое “демократическое” издание, вроде “Московского комсомольца”, “Новой газеты”, “Московских новостей” или “Огонька”, либо публикует гневную отповедь, либо благородно негодует, либо иронизирует, либо натужно шутит по поводу книги Коржакова. Примечательно, что главный предмет всех этих критических публикаций — отнюдь не герой книги, а ее автор, посмевший (каналья этакая!), рассказать некоторые эпизоды из жизни своего… Нет, ИХ “хозяина”.

Для “демократической” клаки двухзвездный генерал Коржаков, возглавлявший охранное президентское ведомство, штатная численность которого по разным оценкам составляла от 20 до 50 тыс. человек, всего лишь выскочка, лакей, президентский холуй. Но это теперь. Пока он исправно нес службу, пока был слепым орудие в руках Ельцина, Березовского или Чубайса, его терпели и даже принимали в своем “демократическом” обществе. Стоило ему, еще находясь в штате и фаворе, предпринять самостоятельные действия, показавшиеся опасными для семьи президента и ее ближнего круга, как он был тут же изгнан ими без какого-либо сожаления. Мавр, сделавший свое дело (единственная его заслуга, как они полагают — это действия генерала по захвату Дома Советов России 4 октября 1993 года), должен уходить молча, скромно, незаметно, навсегда.

Что же такое рассказал и показал очевидец, чтобы заслужить у своих бывших соратников лютую ненависть?

Прежде всего замечательны многочисленные фотографии, мало кому известные и никогда у нас не публиковавшиеся. На них практически нет трезвых людей. Бани и пленэр, пикники и застолья, рыбалка и пляж, теннис и охота, приемы и похмелье — такова многотрудная жизнь “всенародно избранной демократии” с повадками Ельцина и его домочадцев, министров и егерей, обслуги и дворни.

Десятки обязанностей, возложенных на президента Конституцией, которые никому нельзя перепоручать, законодательствование, предполагающее личное изучение президентом сотен и тысяч страниц текстов ежедневно, служебное общение с министрами, губернаторами, политиками, дипломатами, главами многочисленных государств мира, банкирами, предпринимателями, деятелями религии и культуры, наконец все то, что именуется в официальной прессе “работой с документами” — все это, как следует из труда Коржакова, есть мираж, фикция, иллюзия.

Мы не видим ни в тексте книги, на фотографиях Ельцина за исполнением своих должностных обязанностей. Книга и перо, серьезный собеседник и вдумчивый консультант, “мозговые штурмы” и рабочие совещания, чтение или размышление — сюжеты, которых нет и не может быть возле человека, для которого автор был не только самым доверенным помощником, но и членом Семьи, другом, ставшим в буквальном смысле “кровным братом”. “В знак верности” Ельцин и Коржаков по-мальчишески “дважды резали руки и смешивали кровь” (с.223).

Если же внимательно и неспешно всмотреться в лица и сцены, которые попали в объектив и застыли в кадрах книги, то обнаруживается нечто объединяющее. Объединяет их постоянное присутствие алкоголя на столах и следы опьянения на физиономиях. Читателю не найти в них главного, что должно отличать членов высшей государственной администрации от большинства так называемых простых граждан, — интеллекта, признака напряженной умственной работы, общей культуры в конце концов. Все, кто оказался в объективе фотоаппарата (а позируют они с видимым удовольствием), находятся в расслабленном состоянии “кайфа”, полученного от уютного времяпрепровождения. “Кайф” лежит печатью на лицах и фигурах вне зависимости от возраста и государственного ранга, изобличается в костюмах — майках, шортах, трусах или пижамах. Хари вместо лиц, телеса вместо тел! Не каждодневный труд во благо Отечества, а непрерывный отдых, изнурение едой, вином и весельем изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год — вот их образ жизни.

Перед читателем оказываются не высшие должностные лица страны, вот уже 10 лет находящейся в состоянии все углубляющегося, изматывающего кризиса, а теплая кампания ни в чем себе не отказывающих дачников, которым не до чего нет дела, вся страсть которых уходит на то, чтобы наслаждаться дармовым достатком и казенной роскошью.

Текст книги приобретает, таким образом, не самостоятельное, а вспомогательное значение, оказывается в действительности всего лишь подстрочным комментарием к фотографиям, который завершает общую картину духовно-нравственного и общественно-политического разложения режима.

Вот несколько наиболее запоминающихся и ярких примеров.

1987 год. Ельцин выступил на пленуме ЦК КПСС, чуть позже на пленуме Московского горкома, где неожиданно “признал прежнее поведение ошибочным, покаялся перед партией”. Оказывается, Ельцин заболел и в тот день, когда проходил второй пленум, был в больнице. “Перед отъездом врач влил в Ельцина смертельную дозу баралгина”, после чего он “перестал реагировать на окружающих и напоминал загипнотизированного лунатика”. В таком состоянии и выступал. Врач, Д.Д.Нечаев, о котором идет речь, затем стал личным врачом Черномырдина. Автор книги вскользь замечает, что “вся семья ненавидела этого человека”, а Ельцин, увидев его раз вместе с Черномырдиным, “просто остолбенел” (с.65–66). Вот только почему-то автор запамятовал написать о насильственной смерти Нечаева в 1994 году, тайна которой так и остается за семью печатями.

1991 г. Незадолго до начала первых выборов президента в РСФСР Ельцин колеблется — кого избрать вице-президентом? Первый кандидат — Бурбулис, “выдававший себя за проницательного психолога, интеллигентного философа”. Но он все сам испортил. Живя в подмосковном Архангельском, там же, где и семья Ельцина, он однажды, находясь в кампании с женой и младшей дочерью своего шефа, “во время тоста начал материться”, а затем “от спиртного ему сделалось дурно, и он, особо не стесняясь, отошел в угол комнаты и очистил желудок, а затем как ни в чем не бывало продолжил тост” (с.120–121).

Тайная вечеря в Вискулях, так называемый “беловежский сговор”. В каком состоянии были три политика, прозванные зубрами, когда они принимали решение развалить “союз независимых государств”? Вся “троица”, свидетельствует Коржаков, была разгорячена “беловежскими” напитками” (с.128). Так вот спьяну и принимали решения.

События августа 1991 года. Ночь с 20 на 21 в подвале Белого дома. “Там нас ждал накрытый стол”, - вспоминает автор, — было человек 20, включая Лужкова с женой, мэра Москвы Попова”. “Горячих блюд не подавали, жевали бутерброды, запивая их либо водой, либо водкой с коньяком”. Застолье было настолько горячим, что Попов так “захмелел”, что его “двое дюжих молодцов… еле вынесли под руки…, а уборщицы жаловались, что с трудом отмыли помещение после визита Гавриила Харитоновича” (с.95–96).

Сразу после “судьбоносного августа”. Горбачев и Ельцин назначают теперь высших чиновников СССР сообща, так сказать, дуэтом. Кого определить на КГБ? “Единодушно” сошлись на Бакатине. Коржаков пишет: “Потом многие думали, что именно Бакатин по своей инициативе разрушил одну из самых мощных спецслужб мира. Но это очередное заблуждение. Он просто добросовестно выполнил поставленную перед ним “историческую” задачу” (с.117–118).

Книга Ельцина “Записки президента” приносит большой доход. Как гонорары оказываются в распоряжении автора бестселлера? Их “черным налом” “тысяч по шестнадцать долларов… ежемесячно приносит литературный обработчик мемуаров” В.Юмашев, теперешний глава президентской Администрации. Ельцин “складывал деньги в свой сейф” (с.136–137).

Эпопея с московской квартирой Ельциных в доме на Рублевском шоссе. Соседями президента стали не работники “кремлевской больницы”, для кого он строился, а самые близкие соратники, особо нуждавшиеся в улучшении жилищных условий — Шахрай, Сосковец, тот же Юмашев, Грачев, Черномырдин, Тарпищев, Лужков, Барсуков, Ресин, Гайдар. Баранникову здесь дали квартиру, но после “сделки с совестью”, якобы совершенной осенью 1993 года, отобрали, и эту квартиру получил верный Ерин. Сатирику Задорнову отказать не могли, так как у него “был очень плохой район” и “в подъезде пьяницы туалет устроили”. Казанник “уже мебель на 80 тысяч у.е. привез в одну из квартир”, но в связи с амнистией “для участников событий 93-года повел себя странно, подвел президента, Ельцин ему в квартире отказал” (с.140–146).

Нереализованный в марте 1993 года “ОПУС” — особый порядок управления страной. Планировалось арестовать Съезд народных депутатов РФ, если он проголосует за выражение недоверие Ельцину. Но как это сделать? Отключить в Кремлевском дворце, где он тогда заседал, свет, воду тепло и канализацию. Выкурить депутатов из помещений хлорпикритом, расставив на балконах канистры, поскольку “противогазов у парламентариев нет”. Вынести их из зала и на автобусах увезти куда-нибудь подальше. “Борис Николаевич утвердил план без колебаний” (с.158–159).

Но не пришлось план реализовывать: нужного количества голосов для “импичмента” не набралось. И тогда “все собрались в белой столовой, на третьем этаже. Там были Черномырдин, Грачев, Илюшин, Баранников… Посидели минут сорок, выпили за победу, хорошо закусили и мирно разошлись” (с.160).

Почему Хасбулатов и Ельцин стали из друзей врагами, откуда такое противостояние, расстрел здания парламента, сотни жертв? Да потому что однажды Руслан Имранович совершил “роковую бестактность”. В сауну, где находился и Ельцин, он пригласил своего массажиста. “Я уже знал, — пишет Коржаков, — Хасбулатова он долго терпеть не станет” (с.155).

Подготовка государственного переворота в начале сентября 1993. Все буднично, спокойно, размеренно — проблемы решаются на даче с охотой, сауной, ужином. Составлен документ с известным номером 1400. “Указ одобрили все”, он “никому не показался ни антиконституционным, ни экстремистским” (с.155–156).

Как вел себя Ельцин в ночь с 3 на 4 октября 1993 года? Оказывается, “часов около одиннадцати он пошел поспать” (в этот момент “мятежники” штурмовали Останкино). Ночью, когда выяснилось, что и Грачев у себя в здании Минобороны спал, ничего не предпринимая, Ельцина “пришлось разбудить”, съездить в Министерство обороны, “выбить десять танков”, принять “решение о штурме”, после чего, вернувшись в Кремль, “Борис Николаевич опять заснул в задней комнате” (с.166–170).

После того как Белый дом был расстрелян и сожжен, а “главарей мятежа” сдали “с рук на руки в Лефортовскую тюрьму”, Коржаков с Барсуковым, “приехав в Кремль на доклад, Президента не застали в кабинете”, так как “он был в банкетном зале”. Коржаков пишет, что “с удивлением обнаружил, что торжество в честь победы началось задолго до победы и уже подходит к концу” (с.198).

Как происходило пиршество победителей, начавшееся по объяснению кремлевских официантов “с четырех часов дня”, когда автор “делал самую неприятную работу”? Мемуарист скуп: военачальникам “налили до краев по большому фужеру водки”, Грачев “сиял с рюмкой в руке”, Филатов был “пьяненький”. Получив от Барсукова на память “личную трубку Хасбулатова”, Ельцин ее “швырнул в угол с такой силой, что глиняная вещица разлетелась на мелкие кусочки” (там же).

Накануне президентских выборов Ельцин решил назначить вице-премьера Сосковца руководителем избирательной кампании. Коржаков возражает: “А как же правительство? Он же один из немногих, кто там по-настоящему работает!” Ответ Ельцина: “А мне наср… на это правительство, мне главное — выборы выиграть” (с.320).

За несколько месяцев до президентских выборов 1996 года Березовский наставляет Барсукова, начальника ФСК: “…если вы не понимаете, что мы пришли к власти, то мы вас просто уберем. Вам придется служить нашим деньгам, капиталу” (с.289).

Чуть позже в разговоре с Черномырдиным Коржаков говорит о словах Чубайса, которые он сказал тому же Барсукову: “Если этот президент не будет выполнять того, что мы ему скажем, то поменяем президента” (с.367).

После задержания коробки с полумиллионом долларов на КПП Дворца правительства, связанного с этим скандала и публичного заявления Чубайса о том, что это “заговор” против демократии, а он к этим деньгам отношения не имеет, между Чубайсом и Г.Рогозиным, замом Коржакова, состоялся такой разговор. Чубайс: Георгий Георгиевич, попроси, чтобы мне деньги вернули. Это же мои 500 тысяч. Рогозин: Как же так, Анатолий Борисович!? Вы же сказали, что эти деньги подкинули. Чубайс: Ты же сам понимаешь, что это не так (с.21).

О нравах “команды реформаторов”, борцов за демократию, врагов тоталитаризма и прочая, прочая, прочая можно сказать одним словом — пьют. Вот несколько примеров для восстановления аппетита.

Ельцин после “странного путча” 1991 года выгоняет Горбачева из Кремля. Совещаются. “Они часа три заседали в кабинете, им подавали для расслабления коньячок и кофе” (с.129).

То что предшествовало Шеннонскому инциденту. Находясь в Вашингтоне, во время завтрака с Клинтоном Ельцин “опустошил несколько бокалов”, оказавшись в самолете, отметили “очередную дипломатическую победу”, при этом, как пишет летописец, “выпили совсем немного” (с.205, 208–209). Ночью, в полете, находясь над Атлантикой, за три часа до запланированной встречи в Дублине, Ельцин “встал, упал, описался”. Жена нашла его “лежащим без движения” (с.209). Дальше разворачивается такая сцена. Коржаков находит своего патрона “неподвижно лежащим на полу, с бледным, безжизненным лицом”, приподнимает, подлезает снизу (а ведь там моча!), заползает с телом на кровать. Диагноз врачей — сильный сердечный приступ или микроинсульт (с.210). Что было дальше в аэропорту — всем известно. Роль президента пришлось исполнить Сосковцу.

Берлин 30 августа 1994. Эвакуация (в сущности бегство) русских войск из Германии. Ельцин прибыл с официальным визитом. Утром “Борис Николаевич уже устал”, “расслабился перед церемонией”. Нашатырь, парикмахер — “шеф вроде протрезвел”. Но днем “солнце пекло, как в пустыне”. Затем возложение венков и парад. “Во время обеда он выпил много сухого вина, а солнце усиливало действие напитка”. В результате — “президент резвился: гоготал сочным баритоном, расковано жестикулировал и нес откровенную ахинею”. С чего бы это? Потому что на параде “наши воины маршировали несравненно лучше солдат бундесвера”. Апофеоз — под улюлюканье и вопли немецких зевак Ельцин начал “музицировать около мэрии вместе с оркестром полиции Берлина”, что выражалось сначала в дирижировании “палочкой”, потом в пении дурным голосом куплетов из “Калинки-малинки” (с.211–219).

Вот Коржаков с Барсуковым принимают своих “американских коллег” из секретной службы охраны президента США — Боурона и Гриффина. Русское сало, мясные деликатесы, “каждый выпил граммов по семьсот” (с.225).

Коржаков встречается с Явлинским. “Я предложил выпить шампанского. За два часа мы выпили бутылки три” (с.248). Еще одна встреча “примерно за год до выборов”: “я достал бутылку водки…” (там же). То-то Явлинский в последние годы обрюзг, приобрел вид сильно пьющего человека.

Поездка Ельцина в Красноярск. Экскурсия по Енисею на трехпалубном теплоходе. Пресс-секретарь Костиков, находясь “в подпитии”, конечно же “не мог не дурачиться”. Команда Ельцина Бородину, Барсукову и Шевченко: Костикова за борт! Команда тут же выполняется. Затем человеколюбивый приказ “шефа”: немедленно угостить Костикова, чтобы не простудился (с.253–254).

Решается вопрос о том, кого назначить начальником ФСК. Выбирают Барсукова, приглашают на обед. “Ельцин приказал принести бутылочку” (с.275).

Если Ельцин, делится автор наблюдениями, “хотел выпить”, он “приглашал кого-нибудь из доверенных людей на прием. Встречи Ельцина с Черномырдиным, например, всегда заканчивались для Ельцина необходимым расслаблением”. И здесь же: у Виктора Степановича мат был нормальным языком общения (с.303, 309). Помнится, кто-то из демократов говаривал, что Ельцин мата не любил и всегда кривился, если Горбачев в его присутствии “проходился по матушке”. Теперь ясно, что это было форменное вранье. Ясно также, почему и у Черномырдина, и у Ельцина иной раз нормальные русские слова не проходят сквозь глотку — не хватает привычных оборотов с тюркскими корнями и русскими приставками и суффиксами.

Бывали дни, когда “президент вызывал кого-нибудь из дежурных в приемной и приказывал: “Иди и купи” (с.304). Еще один пассаж. “Не дать водки вообще, увы, было невозможно. Даже после шунтирования, несмотря на строжайший запрет врачей, Наина Иосифовна проносила супругу коньячок” (с.304).

Блиц-поездка Ельцина в Грозный накануне выборов в 1996 году. Лобов, представитель Ельцина в Чечне, “устроил в Ханкале потрясающий обед. Столько яств на приеме в Кремле не отведаешь” (с.314).

Пихоя, спичрайтер Ельцина, составлявшая ему речи, заглядывает как-то в президентский буфет. “Она, видимо, уже отметила чей-то юбилей и пребывала в слегка хмельном состоянии” (с.321).

Шумейко и Баранников выколачивают из Коржакова визу на проекте указа о назначении “генерала Димы” (скандально известного Якубовского) координатором правительства по всем силовым структурам: “Мы выпили коньяка бутылки четыре” (с.378). Генерал-Дима был нужен Шумейко в качестве гаранта немалой пожизненной ренты. Шумейко готовил себе местечко за границей с окладом в 1 млн. долларов в год. Заметим, что в 1998 Шумейко швырял деньгами в разного рода круизах и ругает Ельцина в прессе. А должен был бы сидеть на нарах.

Весной 1995 года Коржакову сделали операцию по поводу грыжи. Через день его посетил Ельцин: “приехал в пять, уехал около одиннадцати”. Что же там делал президент в течение шести часов? “Прямо в палате накрыли стол. Пришлось выпивать” (С.392).

Ельцин встречается с Кучмой в подмосковном Старом Огареве. Накануне президентских выборов на Украине. “После ужина уже обоих пришлось в прямом смысле сначала поддерживать, а Кучму потом и выносить. Шеф же, выходя из дома, не удержал равновесия и полетел головой вперед, прямо на дверной косяк” (с.393).

Увидев Коржакова уже после его отставки на хоккейном матче, Черномырдин уединился в комнате отдыха, где “выпил одну за другой четыре рюмки водки” (с.386).

Однако пьянство, в волнах которого вместе со своим принципалом постоянно пребывает президентское окружение, не отменило еще одного качества, существовавшего на Руси издревле. Помните вещее слово историка Карамзина, сказанное почти два века тому назад, — воруют. Воруют, не просыхая, и пьют, не останавливая казнокрадства, воровства, мошенничества, злоупотребления властью.

В 1992 году Ельциным улучшали жилищные условия, предложив представительскую квартиру Горбачева — апартаменты в шесть комнат. “Спальни французских королев поблекли бы рядом с будуаром Раисы Максимовны… Спальный гарнитур из карельской березы с изящной инкрустацией… потом перевезли на личную дачу Ельциных” (с.136).

О даче Ельцина в Барвихе-4: “Огромная территория огорожена. За забором — речушка, мостики, сады, детские площадки, вольер для собак”. “Наина подозревала, что Раиса всю мебель с казенной дачи куда-то вывезла” (с.139). Из Барвихи вскоре съехали, когда увидели, что из себя представляет Огарево, в котором один лишь главный дом — роскошный особняк с царской обстановкой (с.140, 232).

Сколотив некий кондоминиум единомышленников для заселения дома на Рублевском шоссе, Ельцин устроил “коллективное новоселье в Доме приемов на Ленинских горах. Весело было. Все пришли со своими семьями. Прекрасно поужинали. Играл президентский оркестр, и мы танцевали. Поздравляли друг друга с удачным бесплатным приобретением” (с.146).

Не понравился президентский Ил-62, доставшийся от Горбачева — ни роскоши, ни комфорта в отделке салона. Пришлось Управлению делами в 1993 году выделить полмиллиона долларов. Самолет-таки не приняли — отсутствовал отдельный президентский санузел. Отделали в Швейцарии другой самолет — Ил-96 (с.206–207). За ценой, по обыкновению, не постояли. Да и кому считать-то?

Дочь Ельцина Татьяна Дьяченко. Самая сильная черта — “обожает подарки”. Березовский преподнес ей сначала “Ниву”, потом “Шевроле” (с.284). И приняла, и возможно, не только от него.

Начальнику аналитической службы Группы “Мост” и телеконцерна НТВ Ф.Д.Бобкову, в прошлом — зампреду КГБ СССР, Гусинский выплачивает “десять тысяч долларов в месяц” (с.296). В год это составляет не менее 0,7 млрд. рублей. Неплохо устраиваются господа чекисты, очень неплохо! Что же касается баснословного состояния Гусинского, то его происхождение — “народная” приватизация, это мы уже знаем.

Коржакову поручено контролировать финансовые дела избирательной кампании. Он пишет: “если бы в штабе так открыто и нахально не воровали, никакого скандала, связанного с деньгами для избирательной кампании Ельцина, не случилось бы” (с.325). То есть, воровать надо, но только без наглости — и все будет шито-крыто!

Накануне первого тура президентских выборов Ельцин устраивает в резиденции в Старом Огарево банкеты с командой Чубайса. Туда приглашаются Гусинский, Березовский, Малашенко, Сатаров и др. Дочери Ельцина Татьяне, пишет Коржаков, “хотелось показать себя хозяйкой, принять этих деятелей за казенный счет как можно роскошнее” (с.327).

Мелкий штришок в этом заливном блюде бывшего “борца с привилегиями”. Когда переехал из Свердловска в Москву, “сразу выхлопотал для семьи Лены” — старшей дочери — “отдельную жилплощадь” (с.354).

Для тех, кто интересуется распорядком жизни, привычками или характером Ельцина, представим их в предельно конспективном виде: спать ложится в десять вечера; в час ночи пробуждается; днем после обеда засыпает; проснувшись ночью и надев “тоненький японский халат”, “куролесит” (с.202). Любит вкусно и обильно поесть, обожает жирное мясо, “свинину предпочитает жареную, с ободком из сала”, “баранину просит сочную, непременно рульку”(с.302). Капризен, замечания выражает злобным тоном, вечно ноет (с.319). Обожает разговоры о себе (с.320). Телевизор не смотрит, газет не читает (с.328). Случаются “приступы безудержного сочинительства” (с.332). Если выпивает на жаре — становится агрессивным (с.334). Танцевать не умел никогда (с.357). Млеет от комплиментов (с.208). Предельно пунктуален (с.237).

Словом, книга Коржакова не оставляет никаких сомнений в том, что Ельцин — глубоко и неизлечимо больной человек, страдающей (и достаточно давно) множеством серьезных недугов. Он инвалид с детских лет. Всем известно, что отсутствие трех пальцев на левой руке — не результат какого-нибудь ординарного несчастного случая, а результат баловства с взрывателем, из-за которого погиб другой ребенок. У него “травмирована спина” (с.152), он наполовину лишен слуха, так как одно ухо у него совсем не слышит (с.78), он перенес пять инфарктов (с.248, 274–275), причем наиболее серьезный из них был за несколько дней до второго тура президентских выборов 1996 года (с.298, 319). Незадолго до первого тура выборов здоровье его резко ухудшилось (с.333). В итоге, история Ельцинских болезней — это “четыре увесистых, толстых тома, сантиметров по пятнадцати каждый” (с.202). Но главная болезнь, надо думать, пришлась на голову.

Отсюда серьезные основания полагать, что главный герой “свидетельских показаний начальника Третьего отделения канцелярии его величества” не мог участвовать в президентской кампании 1996 года, по крайней мере во втором туре выборов, из-за так называемого медицинского критерия, установленного ст.92 Конституции РФ 1993 года. Впрочем, это может быть отдельной темой, заслуживающей специального расследования.

Жанр, который использован автором разобранной нами книги, обязывает читателя быть предельно осторожным. Их нельзя отождествлять. Котлеты отдельно, мухи — отдельно. У читателя не должно создаться впечатления, что Коржаков сам по себе заслуживает какого-то уважительного отношения. Отнюдь. Это человек, не случайно оказавшийся в свите Ельцина. Описывая гнусности, связанные с политикой режима, он ничуть не раскаивается, что непосредственно участвовал в деятельности, которую невозможно ни понять, ни оправдать, ни простить. Пособнику очень трудно выдать себя за свидетеля, потерпевшего, тем более за прокурора или судью.

Его книга, таким образом, не показание, которое можно принимать на веру. Там многое отсутствует, отдельные эпизоды искажены, имеются двусмысленные намеки, понятные лишь посвященным в кремлевские тайны.

И все-таки есть в книге два абзаца, которые можно привести почти полностью. Во всяком случае в них можно найти ключ к внутреннему авторскому миру.

“После августовского путча мне казалось, что России выпал счастливый лотерейный билет. Такие выигрыши бывают в истории раз в тысячу лет. Власть почти бескровно перешла в руки демократов, вся страна жаждала перемен. И Ельцин действительно мог использовать этот “золотой” шанс… У него было все, чтобы грамотно провести реформы, предотвратить коррупцию, улучшить жизнь миллионов россиян. Но Борис Николаевич поразительно быстро был сломлен всем тем, что сопутствует неограниченной власти: лестью, материальными благами, полной бесконтрольностью… И все обещанные народу перемены свелись, в сущности, к бесконечным перестановкам в высших эшелонах власти. Причем после очередной порции отставок и новых назначений во власть попадали люди, все меньше и меньше склонные следовать государственным интересам. Они лоббировали интересы кого угодно: коммерческих структур, иностранных инвесторов, бандитов, личные, наконец. Да и Ельцин все чаще при принятии решений исходил из потребностей семейного клана, а не государства” (с.359).

Заканчивается книга платоническим диалогом автора с хозяином, в котором отставленный генерал сводит счеты со своей бывшей жизнью: “…надоели все эти мистификации и про ваше здоровье, и про интенсивный труд во имя Отечества. Раньше мы с вами думали. что обманываем людей ради продолжения реформ, ради демократии… А нынче ясно, что все это вранье нужно лишь вашей семье да горстке людей, приватизировавших власть…” (с.394).

* * *

Наверное не стоило бы читать, а тем более анализировать труд другого ельцинского прихлебателя — бывшего пресс-секретаря В.Костикова “Роман с президентом”. Сладенькое название предвещает какую-нибудь мерзость. Но такова участь летописцев — читать надо.

Эта книжка смахивает на упражнения графомана по сравнению с яркими воспоминаниями телохранителя Коржакова. Да и пишут почти об одном: Костиков — с умолчаниями и недомолвками, Коржаков — открыто.

И все-таки, в отличие от Коржакова, Костиков был тем, кто мотивировал деятельность президента, формировал его мировоззрение. Телохранитель, если и пытался подталкивать Ельцина его на отдельные поступки, так и не смог стать его “вторым Я”. Костикову Ельцин поддался, а потому книга пресс-секретаря помогает проникнуть в потемки президентской души.

В Кремле все знали, что Костиков пишет книгу. Ходили и боялись. Кто припугнуть пытался, кто подольститься. Даже Ельцин боялся вышвырнуть Костикова взашей. Но и рядом с собой держать было страшно — вдруг еще чего-то чего лишнего узнает, да понапишет об том. Налил на прощанье фужер коньяку и назначил Костикова послом в Ватикан.

Костиков, судя по его книге, оказывается осведомленным скорее о застольях, чем о содержании деятельности “команды Ельцина”. Как и Коржаков, он все больше пишет о том, кто и сколько мог выпить, кто был допущен к президентской сауне и т. п.

Милые шуточки были приняты в среде “приближенных к телу”. В качестве намека на скорое назначение в Ватикан, как рассказывает Костиков, ему подарили карикатурную фигурку молящегося монаха. “Когда фигурку слегка поднимали, из-под сутаны выскакивал огромных размеров член радикально-фиолетового цвета”. (с.15). Таким образом, по свидетельству пресс-секретаря мы можем представить себе атмосферу дворцовых скабрезностей, так слабо сочетающихся с задачами государственного служения.

Костиков пишет, что президент осознавал себя воссоздателем величия России, но тут же оговаривался, что воссоздавалась пустая помпезность, что пар уходил в “Президентские фанфары”, написанные специально для обозначения явления президента народу (с. 129). Вместо упорной работы на благо страны, Ельцин то и дело “брал тайм-аут” и ожидал “когда прорежется внутренний голос” (с. 128), “когда либо эксперты дадут вразумительный анализ или совет, либо его самого “осенит”” (с. 186). Государственное служение у Ельцина заменялось составлением списков приглашенных на приемы в Грановитой палате и согласованием меню (с.130).

То же касается и алкоголя. Холопьим удовольствием пованивает от строк о том, как Костиков вкусно ел и пил при дворе своего хозяина: “А вот вина, как правило, [подавали] плохие. Французские или итальянские вина на президентских приемах, как правило, не подают, и, наверное, правильно делают. Но свои хорошие вина оказались за границей, в ближнем зарубежье. Запасы же кончились. Когда в кремлевских подвалах еще оставались запасы от щедрот Советского Союза, подавали прекрасное молдавское каберне. Но потом и оно кончилось. Разливают красное с экзотическим названием “Царское”. Но это порядочная дрянь. Кто его придумал, я просто не знаю. Того, кто убедил президента, что это хорошее вино, я бы заставил пить уксус. Хорошо, что снова стали подавать водку. В 1992 году, когда я только начал работать в Кремле, водку не подавали — видимо, по инерции трезвенных лигачевских времен. Впрочем, всегда можно было мигнуть знакомому официанту, он, спрятавши бутылку под хрустящую салфетку, нальет стопочку-другую. Благо, что закуска, будто специально изощрена под графинчик “беленькой” (с. 131–132).

Так может писать только крепко пьющий человек, такие слюни, такой утробный стон, такие задушевные строки могут исходить только от человека, упившегося своим сладострастием.

В ельцинском окружении сложилось благодушное отношение к пьянству. Костиков рассказывает как на церемонии подписания Договора об общественном согласии к президентскому столику рвался Жириновский с целым ящиком водки, а когда его не пустили, начал раздавать бутылки всем подряд (с. 32–33). Пропрезидентские политики, наравне с оппозицией, расхватывали дармовую “огненную воду”. Да и в прочих случаях рюмки, судя по книге Костикова, опрокидывались по любому поводу.

Костиков рассказывает как “рабочая группа” готовила послания президента. Было принято “вознаграждать себя небольшим застольем”. “После нескольких рюмок водки человек становится откровеннее и разговорчивее. Да и, попросту говоря, надоело все время держать себя за язык.” Холопы играли своих господ, распределяя между собой их роли и произнося от их имени тосты (с. 11). Ельцин относился к этой братии именно как к холопам. Он практически никогда не благодарил за выполненную работу. Холопы ублажали себя сами — говорили друг другу приятные слова (с. 101).

К этому упомянем еще одно место в мемуаре бывшего пресс-секретаря. Костиков пишет как Ельцин и польский президент Валенса соревновались кто кого перепьет, а дворня, наблюдающая за этим, переживала про себя: “Да закусывай же, закусывай, Борис Николаевич!” Потом Костиков признается, что в тяжелой ситуации “хочется по-шкиперски хватануть стакан рому. Но в России, как известно, в почете другие напитки…” (с.162). Вот и получается “Ельцин со стаканом, Ельцин с бутылкой, Ельцин “вприпляс”, Ельцин с раздобревшим лицом после дегустации кумыса в Калмыкии…” (там же). Одним словом — алкоголизм чистейшей воды. Ладно бы один такой затесался в госаппарат, а то — целая команда мастеров закладывать за воротник.

О чревоугодии, которое удовлетворялось в Кремле за государственный счет и говорить не приходится. Костиков со сладострастием описывает приемы и не удерживается даже от того, чтобы не опубликовать меню. Вероятно он полагает, что это кого-то может интересовать, что для истории меню представляет собой ценное свидетельство.

Не удивительно, от нездорового питания и непомерного употребления алкоголя лицо у Ельцина оплывало. Психологи посоветовали не демонстрировать физиономию президента на телеэкране, заменяя телеобращения радиовыступлниями (с. 163). К радиообращениям Ельцин таки перешел, но не отказал себе в удовольствии нести в массы свой светлый образ. Поскольку самостоятельно удерживать определенную эмоциональную окраску своих выступлений он уже не мог, референты подчеркивали в листочках слово “улыбнуться” и делали дубли, когда он забывал состроить из останков своего лица нечто добродушное (с.165).

“Роман с президентом” свидетельствует, что в Кремле царила политическая интрига, и ничего по существу не предпринималось ради судьбы страны, разрешения ее проблем.

Костиков пишет о том, как Ельцин без зазрения совести запускал руку в карман государства ради того, чтобы поднять свой авторитет среди чиновничества: “В период первых своих поездок по стране уже в качестве президента России он брал с собой сотни миллионов рублей, чтобы “сделать подарок трудящимся”. Ездил, как отмечает Костиков, все больше по “личным друзьям” (с.120). Поездки эти проходили “по канонам “партхозактива””. “Считалось, что в поездках он узнает много нового и интересного, слышит голос правды и голос России. Но это была совершеннейшая чепуха” (с. 121).

Практически исключив из повествования истории о принятии важных государственных решений, Костиков остановился разве что на том, как Ельцин торговался с японцами из-за островов. Японцы не хотели давать сто миллионов долларов, Ельцин не хотел отдавать острова даром — вот и вся игра, которой Костиков попытался придать вид психологического противостояния.

“Блестящая фраза”, которую подкинул Костиков Ельцину для выступления перед американцами, симптоматична: “Сегодня свобода Америки защищается в России” (с.56). То есть, прямым текстом говорилось, что Ельцин защищает интересы американцев. Прочувствовать смысл произнесенной Ельциным фразы, ее автору оказалось не дано. Самому Ельцину — тем более.

Самое поразительное в людях типа Костикова и Ельцина состоит в том, что они считают себя русскими. Костиков говорит про Ельцина — “это русский человек, русский патриот”, “более русского человека, чем Ельцин, даже по физиономии, найти трудно”. Про себя и своих соратников: “Мы, русские, живем, чтобы работать”. Как тогда понимать откровение: “Гайдар для Ельцина был вторым “я””? (с.157). Гайдар — тоже русский? Тогда мы кто? Нет, тут надо для себя вполне и однозначно определиться: либо они русские, либо мы. У нас все разное — вплоть до мелочей. В том числе и физиономических.

Костиков вряд ли отдает себе отчет, что описывает команду Ельцина с неприязнью. Он пишет о шефе Министерства иностранных дел: “Козырев той поры был одной из “священных коров” на демократическом пастбище”. Качество другого своего коллеги по “пастбищу” — тихого первого помощника В.В.Илюшина — оценены так: “Виктор Васильевич предпочитал не высказывать идей, не формулировать предложений. Как правило, он присоединялся к мнению президента” (с.83). Про получившего недавно одну из высших государственных наград режиссера Марка Захарова Костиков пишет, что этот представитель “творческой интеллигенции” на совещаниях президентского “мозгового центра” постоянно требовал “раздавить гадину” — Верховный Совет (с. 73.). Понятно, за что он получил орден из рук президента.

Костиков изобличает сам себя, как автора антифашисткой истерии, бурно реагирующего на каждую бабку со значком Сталина или на распространение “откровенно фашистских изданий”. Всюду ему чудилась “тень нового мирового порядка”. Причем, этот страх в команде Ельцина был всеобщим. Большинство сугубо гражданских советников Ельцина ходило с пистолетами под мышкой (с. 21). Такая вот детская непосредственность людей, которых охраняют десятки профессионалов. Не могут отказать себе в способности пальнуть в кого-нибудь. Вероятно, по той причине, что улица для них наполнилась неприязнью к “соучастникам режима”. Незнакомые люди высказывали Костикову (значит, и многим другим) все, что думают, а один раз пресс-секретаря чуть не поколотили. (с. 29–30).

Костиков до небес превозносил организационные достоинства Фронта национального спасения. Это показывает его полную профессиональную несостоятельность. Он принимал пустышку за серьезного противника, бездарей — за талантливых организаторов. С такого рода аналитическими способностями — лучше моль ловить в президентских кабинетах, как это делали другие, менее словоохотливые помощники Ельцина (с. 215).

Обострение политической ситуации, как выясняется из “романа”, в тот период организовывали, помимо Костикова, еще Бурбулис, Полторанин, Чубайс и Козырев, которые “вынуждены были идти на нарочитый политический эпатаж, чтобы привлечь внимание к остроте ситуации” (с. 121) заявлениями о возможности государственного переворота. Начали они свой гадостный спектакль еще в октябре 1992 года. После пресс-конференции, рассчитанной исключительно на Ельцина, последний своим указом распустил оргкомитет ФНС, и этим противозаконным актом только подлил масла в огонь. Кстати, это был тот самый момент, когда Ельцин с Чубайсом и Гайдаром вывалили в народ море фальшивых свидетельств на право собственности — ваучеров.

Костиков выбалтывает подробности ельцинского путча 1993 года, фактически совершая ценные для будущего следствия признания в том, что вооруженное свержение законной власти было заранее подготовлено и осуществлено при участии значительного числа представителей столичных СМИ и “творческой интеллигенции”.

Отрадно и то, что ложь Костикова не вышла за пределы привычных журналистских штампов, повторяемых из года в год в оценках событий октября 1993 года. Значит страх разоблачения остается, как остается и страх расплаты. Ведь не случайно мимоходом признается дутость власти “демократов”: “Если бы не контроль над силовыми структурами, который президент взял на себя после 1991 года, то, боюсь, политическую борьбу за власть демократы в 1992–1993 годах проиграли бы. Тот факт, что в октябре 1993 года президенту все-таки пришлось прибегнуть к “последнему доводу королей”, и вывести к Белому дому танки, в сущности, говорит о том, что политическую партию мы проиграли” (с.84).

Вся книга бывшего пресс-секретаря представляет собой описание закулисной борьбы с конституционным строем и установление единоличной власти Ельцина — личности деградирующей, злобной, ставшей инструментом предельно бесстыдных и подлых людишек. Но что обиднее всего, книга подтверждает наше знание о том, что Ельцин — тряпка и трус, развалина в физическом, интеллектуальном и духовном отношении. Не победить его в политической схватке могли только совершенно неспособные к организации и дисциплине люди, не имеющие мировоззренческого стержня.

Таким образом, главный вывод, ради которого стоило читать “Роман с президентом”, состоит в том, что нынешний режим и оппозиция стоят друг друга — они принципиально недееспособны и не нужны России. Пришло время иных политических сил, новой генерации политиков и общественных движений.