Глава 5 Жестокости учатся

Вот уже много лет я спрашиваю себя, зачем писать о перестрелках и убитых. Оно того стоит? Для какой цели? К тебе обратятся за консультацией? Сможешь вести шестинедельный курс в каком-нибудь университете (желательно престижном)? Бросишься в битву со злом на стороне добра? Тебя несколько месяцев будут величать героем? Заработаешь денег, если кто-то прочитает твои слова? Тебя возненавидят те, кто уже говорил их до тебя, но остался незамеченным? Тебя возненавидят те, кто не сказал этих слов или сказал их не так? Иногда мне кажется, что это наваждение. А иногда я убеждаю себя, что этими историями измеряется правда. Возможно, в этом и весь секрет. Не для кого-то. Для меня. Скрытый от меня самого. Остающийся за скобками моих выступлений на публике. Прослеживая пути наркоторговли и отмывания денег, ты чувствуешь, что в силах обнаружить истинную суть всего. Понять исход выборов, причины падения правительства. Слушать официальные версии становится недостаточным. В то время как мир движется в весьма понятном направлении, все словно концентрируется на чем-то ином, возможно обыденном или поверхностном. На заявлении какого-то министра, на ничего не значащем событии, на сплетне. Но решает все нечто иное. Этот инстинкт лежит в основе любого чувственного выбора. Журналист, писатель, режиссер хотели бы показать мир таким, каков он на самом деле. Сказать своим читателям, своим зрителям: это не то, что ты думаешь, а на самом деле вот оно как. Все совсем не так, как ты думал; сейчас я открою тебе щелку, через которую ты сможешь разглядеть истину в последней инстанции. Но это никому никогда не удается до конца. Есть риск поверить в то, что правда – настоящая, пульсирующая, определяющая – полностью скрыта от нас. Когда ты спотыкаешься и падаешь, ты начинаешь верить в то, что все вокруг – заговор, тайные собрания, масонские ложи и шпионские штучки. Что ничто никогда не бывает таким, как кажется. Это типичная придурь того, кто рассказывает истории. В попытке вписать мир в свое представление о нем проявляет свою близорукость глаз, убежденный в собственной непогрешимости. Но все не так просто. Сложность состоит как раз в том, чтобы не верить, что все, мол, покрыто тайной, что все решается за закрытыми дверями. Мир гораздо интереснее заговора секретных служб и сект. Преступная власть – это смесь правил, подозрений, общественной власти, коммуникаций, жестокости и дипломатии. Изучать ее – это как расшифровывать тексты, все равно что заняться энтомологией.

И все же, как бы я ни пытался, я не могу понять – зачем связываться с этими историями? Ради денег? Славы? Званий? Карьеры? Все это ничто по сравнению с той ценой, которую придется заплатить, с риском, с постоянными перешептываниями, которые ты слышишь за спиной, куда бы ты ни шел. Когда ты сможешь рассказать, когда поймешь, как сделать этот рассказ захватывающим, когда научишься правильно дозировать правду и стиль, когда слова будут выходить у тебя из груди, изо рта и обретут свой звук, – тебя же первого они начнут раздражать. Ты сам, от всей души, первым возненавидишь себя. И не ты один. Тебя возненавидят те, кто тебя слушает, то есть те, кто делает это без какого-либо принуждения, – за то, что ты показываешь им эту мерзость. Потому что они будут постоянно чувствовать себя как бы стоящими перед зеркалом – почему я сам этого не сделал? Почему я этого не сказал? Почему я этого не понял? Боль становится резкой; а раненое животное часто бросается на других: это он врет, он делает это, чтобы сбить с толку, он продался, это все ради славы, ради денег. Когда ты пишешь о преступной власти, ты получаешь способность просматривать постройки, заседания парламента, людей, как книги. Берешь здание, держащееся на цементе, и представляешь себе, будто бы оно сделано из многих тысяч страниц, листая которые ты можешь прочесть, сколько за этой постройкой скрывается килограммов кокаина, сколько взяток и незаконных работников. Представь, что ты можешь делать так со всем, что видишь. Представь, что ты можешь пролистать таким же образом все, что тебя окружает. В эту секунду ты поймешь многое. Но наступит момент, когда тебе захочется оставить все книги закрытыми. Когда у тебя больше не останется сил перелистывать все вокруг.

Ты можешь думать, что заниматься всем этим – значит спасать мир. Восстанавливать справедливость. Возможно, отчасти это так. Но возможно – и особенно в данном случае, – ты должен заодно и принять на себя всю тяжесть положения маленького супергероя, лишенного какой бы то ни было власти. Принять, что ты, по сути дела, жалкий человечишко, который настолько переоценил собственные силы лишь потому, что никогда не доводил их до предела. Слово дает тебе значительно больше силы, чем могут вместить твое тело и твоя жизнь. Но правда – то есть моя правда – в том, что есть всего лишь одна причина, по которой ты можешь решиться влезть во все эти истории про бандитов, наркоторговцев, преступный бизнес и массовые убийства. Избегая любых утешений. Заявляя о полном отсутствии какого-либо “бальзама для души”. Осознавая, что тебе не станет лучше от того, что ты узнаешь. И все же ты постоянно пытаешься это узнать. А когда, наконец, узнаешь, начинаешь относиться ко всем вещам с презрением. Я говорю именно о вещах, о предметах. Ты тут же узнаешь, как они делаются, откуда они берутся и куда потом деваются.

И даже если тебе плохо, ты убеждаешь себя в том, что понять этот мир можно, только если влезать во все эти истории. Ты можешь быть распространителем слухов, хроникером, магистратом, полицейским, судьей, священником, социальным работником, учителем, антимафиозным активистом, писателем. Но даже если ты хорошо знаешь свое ремесло, это еще не значит, что твое призвание в жизни состоит в том, чтобы непременно стремиться стать частью всего этого. Стать частью – означает, что тебя доводят до износа, что тобой двигают, что портят все, чем ты живешь каждый день. Стать частью – означает, что ты держишь в голове карты городов со всеми стройками, с площадями, на которых толкают наркоту, с местами, где подписывались соглашения и где произошли самые заметные убийства. Стать частью, находиться внутри – не потому, что ты живешь на улице или, как Джо Пистоне[33], шесть лет внедряешься в какой-нибудь клан. Ты внутри, потому что это смысл твоего пребывания в мире. Я уже много лет назад решил стать частью всего этого. Не только потому, что я родился там, где все решали кланы, не только потому, что я видел, как умирали те, кто восстал против их власти, не только потому, что клевета отбивает у людей любое желание противостоять преступной власти. Погрузиться в дела наркоторговцев – единственное, что позволило бы мне понять все до конца. Увидеть человеческую слабость, физиологию власти, хрупкость отношений, эфемерность связей, безграничную власть денег и насилия. Полную несостоятельность всех учений, основанных на прекрасном и справедливом, на которых я вырос. Я понял, что кокаин – ось, вокруг которой вертится все. Что у боли есть только одно имя. Кокаин. Карта мира, конечно, расчерчивалась и нефтью, той самой, черной, о которой мы привыкли говорить; но также и белой нефтью – как называют кокаин нигерийские боссы. Карта мира строится на топливе – для машин и для человеческого тела. Топливо для машин – это нефть, а для тел – кокаин.

“Сербы. Точные, безжалостные и педантичные в плане пыток”.

“Чушь. Чеченцы. У них такие острые клинки, что ты и не заметишь, как уже лежишь на земле, истекая кровью”.

“Да они дилетанты по сравнению с либерийцами. Эти вырывают у тебя сердце, пока ты еще жив, и съедают его”.

Эта игра стара как мир. Классификация по степени жестокости, хит-парад самых кровожадных народов.

“А как же албанцы? Им недостаточно замочить только тебя. Они позаботятся и о будущих поколениях. Они избавляются от всего. И навсегда”.

“Румыны надевают тебе на голову пакет, привязывают руки за запястья к шее и дают времени делать свое дело”.

“Хорваты гвоздями прибивают твои ступни к полу, и тебе остается только молиться, чтобы смерть наступила как можно скорее”.

Эскалация террора, садизма, кровожадности продолжается еще сколько-то времени и доходит до непременного списка отрядов спецназа: французский Иностранный легион, Испанский легион, бразильский батальон специальных полицейских операций БОПЕ.

Я сижу за круглым столом. Люди вокруг меня обмениваются свидетельствами и перечисляют культурные особенности народов, с которыми свели самое близкое знакомство в ходе миротворческих операций в их странах. Эта садистская и немного расистская игра – своего рода обряд, который, как и все обряды, необходим. Это единственный доступный им способ сказать друг другу, что худшее позади, что они справились, что с этого момента начинается настоящая жизнь. Лучшая жизнь.

Я молчу. Я, как антрополог, должен как можно меньше вмешиваться, чтобы обряд прошел без помех. Лица гостей серьезны. Когда кто-то из них начинает говорить, он не смотрит в лицо тому, кто сидит напротив, или тому, кто говорил перед ним. Каждый рассказывает свою историю так, будто разговаривает сам с собой в пустой комнате, пытаясь убедить себя в том, что увиденное им – это абсолютное зло.

За все эти годы я слышал десятки таких классификаций – на собраниях, конгрессах, ужинах, над тарелкой пасты или в зале суда. Зачастую это были просто списки самых нечеловеческих проявлений жестокости, но по мере того как эти эпизоды один за другим собирались в моей голове, начал проявляться некий общий знаменатель, некая культурная особенность, которая упрямо возвращалась раз за разом. В генетическом наследии разных народов жестокости отводилось почетное место. Если совершить ошибку и приписать проявления жестокости или поведение людей на войне целому народу, то создание подобных классификаций станет чем-то похожим на демонстрацию мускулов, появившихся на теле после бесконечных часов в спортзале. Но даже за мускулами, призванными произвести впечатление на соперников, стоит жесткая и структурированная подготовка. Нет никакой импровизации, все должно быть четко спланировано. Выучено. То, что делает тебя настоящим человеком, – это выучка. И разница именно в том, чему ты учишься.

Жестокости учатся. С ней не рождаются. И хотя человек может родиться с предрасположенностями или может вырасти в семье, которая оставит ему в наследство гнев и жестокость, жестокости все же учат и учатся. Жестокость – это то, что передается от учителя к ученику. Одного импульса недостаточно, его еще нужно направить и оттренировать. Тело приучают к тому, что нужно освободиться от души, даже если ты не веришь в ее существование, даже если думаешь, что душа – это религиозная чушь, сказочный дымок, даже если для тебя все, что есть, – это нервы, волокна, вены и молочная кислота. И все же что-то там есть. Иначе как ты назовешь этот внутренний тормоз, который в последний момент не дает тебе дойти до предела? Сознание. Душа. У него много имен, но как бы он ни назывался, ты можешь сжать и сломать его. Думать, что жестокость присуща человеческому существу, удобно; и именно этот довод приводят для очистки совести те, кто не хотел бы столкнуться с ней лицом к лицу.

Когда один солдат заканчивает свой рассказ, человек, сидящий рядом с ним, не ждет, пока слова произведут эффект, а начинает говорить сам. Обряд продолжается, и в этот раз мне точно так же кажется, что пусть они и не произносят этого вслух, они все согласны, что да, у некоторых народов этот импульс в крови, ничего не поделаешь, зло рождается вместе с нами. Солдат справа от меня ждет своей очереди с особенным нетерпением. Он ерзает на пластиковом стуле, отчего тот слегка поскрипывает, что, кажется, заметно только мне, так как никто из его коллег ни разу не поворачивает голову в нашу сторону. Ясно, что он не плохо дисциплинированный новичок: у него длинная борода – как у тех, кто может себе ее позволить; и по его петлицам понятно, что он побывал во многих опасных передрягах. Другая странность: он трясет головой. Более того – я, кажется, заметил легкую насмешливую улыбку. Эта деталь нарушает обряд, и теперь уже я не могу дождаться, когда подойдет его очередь. Мне не приходится долго ждать, потому что на середине живописного описания того, как какие-то западные секретные службы вырывают людям ногти, человек справа от меня прерывает дискуссию.

“Вы ни хрена не поняли. Вы ничегошеньки не знаете. Вы только читаете истории из желтой прессы, только слушаете новости в восемь часов. Вы ничего не знаете”.

Потом он судорожно роется в кармане своих военных брюк и достает оттуда смартфон, нервно водит пальцами по сенсорному экрану, пока не появляется географическая карта. Он увеличивает ее, сдвигает, снова увеличивает и, наконец, показывает остальным маленький кусочек карты мира. “Вот, худшие здесь”. Его палец указывает на область в Центральной Америке. Обряд нарушен. Гватемала. Все в недоумении.

“Гватемала?”

Ветеран отвечает одним словом, которое многим из них неизвестно: “Каибили”.

Я встречал упоминания этого слова в показаниях еще 1970-х годов, но теперь его больше никто не помнит.

“Восемь недель, – сказал бородач, – восемь недель – и все, что есть человеческого в человеке, исчезает. Каибили придумали способ убить совесть. За два месяца из тела человека можно вынуть все, что отличает его от животного. Все, что позволяет ему различать злость, доброту, мягкость. Ты можешь взять святого Франциска и за восемь недель превратить его в убийцу, способного разрывать зубами животных, пить их мочу и избавляться от человеческих существ, невзирая на их возраст. Достаточно всего восьми недель, чтобы научиться вести бой на любой местности и в любых погодных условиях, научиться быстро передвигаться под огнем врага”.

Тишина. Я только что стал свидетелем ереси. Впервые был подвергнут сомнению признанный образец врожденного насилия. Я должен встретиться с каибилем. Я начал читать. И выяснил, что каибили – это элитное антиповстанческое подразделение гватемальской армии. Они появились в 1974 году, когда была основана военная школа, впоследствии ставшая центром подготовки и специальных операций “Каибиль”. Это произошло в годы гватемальской гражданскои воины, в которой силы правительства и военизированные отряды при поддержке США столкнулись сначала с неорганизованными партизанами, а после с повстанческой организацией “Национальное революционное единство Гватемалы”. Это была беспощадная война. В сети каибилей попадают студенты, рабочие, дипломированные специалисты, оппозиционные политики. Кто угодно. Деревни майя сравнивают с землей, крестьян зверски убивают, а их тела оставляют гнить под палящим солнцем. В 1996 году, после тридцати шести лет и более двухсот тысяч смертей, тридцати шести тысяч пропавших без вести и шестисот двадцати шести официально подтвержденных массовых убийств, гражданская война в Гватемале наконец завершилась подписанием мирных соглашений. По просьбе Соединенных Штатов первый президент послевоенного периода Альваро Арсу решил превратить армию, считавшуюся лучшим антиповстанческим подразделением в Латинской Америке, в эффективное средство борьбы с наркоторговлей. 1 октября 2003 года был официально создан специальный антитеррористический отряд – батальон специальных сил “Каибиль”.

По их собственному определению, каибили – это “машины-убийцы”, для обучения которых устраиваются ужасающие испытания, ведь собственную ценность нужно постоянно доказывать – день за днем, кошмар за кошмаром. Выпить кровь животного, которого ты только что убил и останки которого только что съел сырыми, – вот что придает сил любому каибилю. Их деятельностью уже давно заинтересовалась гватемальская Комиссия по разъяснению исторических вопросов[34], выпустившая документ под названием “Память молчания”. В этом документе отмечено, что 93 % преступлений, зафиксированных в Гватемале за тридцать шесть лет войны, было совершено силами правопорядка и военизированными группировками, в частности Гражданскими патрулями самозащиты и каибилями. Согласно этому докладу, в течение всего вооруженного конфликта подразделение каибилей также совершало акты геноцида.

Среди самых бесчеловечных расправ упоминается бойня в Дос-Эррес, деревне в департаменте Петей, которую в течение двух дней, с 6 по 8 декабря 1982 года, сровняли с землей, а жителей убили. 6 декабря сорок каибилей вошли в деревню, чтобы вернуть себе девятнадцать винтовок, потерянных до этого при столкновении с партизанами, устроившими им засаду. Они не пожалели никого: убивали мужчин, женщин и детей, насиловали девочек, избивали прикладами беременных женщин и прыгали им на животы, провоцируя выкидыши и преждевременные роды; бросали еще живых младенцев в колодцы или приканчивали их дубиной, некоторых даже хоронили заживо. Самых маленьких убивали ударами о стены или деревья. Тела бросали в колодцы или оставляли в поле. Насчитывают около двухсот пятидесяти убитых, даже притом, что официально зафиксировано всего двести десять; шестидесяти жертвам не было и семи лет. Прежде чем уйти из деревни, солдаты взяли с собой двух девочек – шестнадцати и четырнадцати лет, которых помиловали и переодели в военных. Они водили их с собой три дня, в течение которых многократно насиловали. Когда они окончательно измучались, девочек задушили.

Повстречать каибиля несложно: их гордость слишком сильна. С тех пор как я услышал речь того солдата, я не мог успокоиться. Я поверил. Поверил в то, что мне удастся повстречаться с бойцом-каибилем. Мне указали на одного прислужника, который работает в доме каких-то миланских предпринимателей. Он вежлив; он назначает мне время, и мы встречаемся на улице.

Он рассказывает мне, что он – бывший журналист, носит с собой ксерокопии нескольких своих статей. Он время от времени перечитывает их, а может – просто хранит в качестве свидетельства о своей прошлой жизни. Он знаком с одним каибилем. И не хочет больше ничего говорить.

“Я с ним знаком. Бывших каибилей не бывает, но этот делал нехорошие вещи”.

Он не хочет уточнять, что это за нехорошие вещи.

“Ты не поверишь ничему из того, что он тебе скажет, даже я в это не верю, потому что, если то, что он говорит, правда, я не смогу спокойно спать… ”

Потом подмигивает мне: “Я знаю, что это правда, но надеюсь, что не до такой степени”.

Он дает мне номер телефона. Я прощаюсь с прислужником-журналистом и набираю номер. Мне отвечает ледяной голос, который, впрочем, говорит, что мой интерес ему льстит. Он также назначает мне встречу в общественном месте. Появляется Анхель Мигель. Маленький, с глазами индейца майя, одетый элегантно, как если бы ему пришлось выступать перед камерой. У меня с собой только блокнот, и ему это не нравится. Но он решает не уходить. Ледяной телефонный голос уступает место душевному разговору. В течение нашего общения он не сводит с меня глаз и не делает ни одного лишнего жеста.

“Я рад, что ты педик”, – начинает он.

“Я не педик”.

“Не может быть, у меня есть доказательство. Ты педик, но не надо этого стесняться”.

“Будь я геем, я бы не стеснялся, уж поверь. Но о чем это мы?”

“Ты педик, ты ничего не заметил… это… ”

Он поворачивает шею на несколько градусов вправо, не переставая смотреть мне в глаза, и в эту секунду, как будто бы отвечая на отеческий призыв, какая-то девушка делает шаг вперед. Я и правда ее не заметил. Я смотрел только на каибиля.

“Если ты не заметил ее, то ты педик”.

Очень светлая блондинка; платье облегает ее тело, как вторая кожа; она балансирует на высоченных каблуках. И несмотря на все это, ни следа косметики; возможно, она решила, что светлых глаз, окаймленных золотыми ресницами, будет достаточно, чтобы привлечь внимание к ее лицу. Это его невеста. Она представляется. Она итальянка и крайне рада быть рядом с тем, кого, похоже, принимает за героя войны.

“Ты должен стать куасом. Не став куасом, ты никогда не поймешь, что означает настоящее братство на войне”.

Анхель Мигель, как я понял, не любит терять время. Он заявил, что я гомосексуалист, а потом представил мне свою девушку. С него хватит, теперь он может и начинать рассказ. Я где-то читал, что на языке кекчи[35] cuas и значит “брат”. Но теперь я понимаю, что это слово описывает не биологическое родство. “Куас” – это не брат с рождения, это брат, которого выбирают для тебя.

“Однажды – это было во время подготовки – я попросил каибилей оставить мне немного еды. Мой куас стал бледнее смерти. Каибили побросали свою еду на землю и начали ее топтать. Потом они связали нас и сказали: «Клюйте, курицы». Если мы слишком сильно вытягивали языки, нам отвечали пинками и криками: «Да не щипайте, а клюйте, курицы!»”

“При подготовке, если один из двух куасов ошибается, наказывают обоих. Если один из двоих все делает правильно, оба получают много еды и постель. Они как жених с невестой. Как-то мы с моим куасом были в палатке, и ночью мой «брат» стал трогать меня за член… Сначала меня это выбесило, а потом я понял, что мы должны были пройти все… разделять одиночество, удовольствие… Но ничего не произошло, он меня только трогал”.

Он говорит почти без пауз, будто должен за самое короткое время произнести приготовленную заранее речь. Его невеста гордо кивает. Золотистые пушинки вокруг ее глаз светятся все ярче. Я хотел было прервать его и заметить, что пару минут назад он назвал меня педиком, но решил, что лучше в этот поток сознания не вмешиваться.

“Там ты понимаешь, что такое брат-боец. Вы делите паек, держитесь рядом, когда холодно, позволяете избивать себя до крови, чтобы нервы были в тонусе”.

Перестать быть человеком, избавиться от его слащавых достоинств, его недостатков. Стать каибилем. Жить и ненавидеть.

“На входе в центр подготовки каибилей в Поптуне, что в департаменте Петей, есть надпись: «Добро пожаловать в ад». Но я думаю, что мало кто может прочесть другую, скрытую надпись: «Если я иду вперед, иди за мной. Если остановлюсь, подтолкни меня. Если буду отступать – убей меня»”[36].

У моего источника фигура не как у Рембо, но, несмотря на это, он с уверенностью выкладывает все об иностранных преподавателях, которые с 1980-х годов приложили руку к выучке молодых каибилей: зеленые береты[37], рейнджеры[38] – ветераны Вьетнама, перуанские и чилийские коммандос. Во время гражданской войны в Гватемале обезглавливание во время расправ считалось их визитной карточкой, пусть некоторые и уверены в том, что это только легенда, как и их военная песня: “Каибиль, каибиль, каибиль! Убей, убей, убей! Кого убивает каибиль? Повстанца-партизана! Что ест каибиль? Повстанца-партизана!”

“Первая фаза подготовки длится двадцать один день, – продолжает Анхель Мигель, – после нее наступает вторая, на двадцать восемь дней. В джунглях. Реки, болота, минные поля – это дом для каибиля. И так же как ты любишь свой дом, каибиль любит свой. Наконец, последняя неделя. Последний этап, чтобы стать настоящим каибилем. Ты учишься питаться тем, что есть, тем, что найдешь. Тараканами, змеями. Учишься завоевывать вражескую территорию, присваивать ее себе, уничтожать врага”.

“Чтобы довести курс до конца, нужно провести два дня без сна в реке, где воды тебе по шею. Нам с моим куасом доверили щенка, дворнягу с влажными глазами. Нам поручили заботиться о нем. Это должно было стать частью наших братских отношений. Мы должны были брать его с собой повсюду и кормить. Мы придумали ему имя и привыкли к этому щенку, когда наш командир сказал, что мы должны убить его. По одному удару каждый, ножом в живот. Мы были уже в конце обучения и не стали особенно задаваться вопросами. Командир сказал нам, что теперь мы должны съесть его и выпить его кровь – так мы покажем свою отвагу. Мы подчинились и этому приказу, это было нечто само собой разумеющееся”.

“Каибиль знает: чтобы выжить, не нужно пить, есть или спать. Нужна хорошая винтовка и патроны. Мы были солдатами, идеальными солдатами. Мы сражались не по приказу, этого было бы недостаточно. Мы были частью чего-то важного. Это намного сильнее любого принуждения. Только треть из нас дошла до конца. Остальные сбежали, или же их выгнали. Другие заболели или умерли”.

Мир каибилей – в первую очередь мир символический. Страх, ужас, братство, согласие между куасами – все это может и должно быть выставлено напоказ через искусную игру знаков и намеков, через изобретение акронимов. Начиная с того же слова cuas: С – cameratismo, то есть “товарищество”, U – unione, “единство”, A – appoggio, “поддержка”, S – sicurezza, “надежность”. Или же с фразы, которая выражает всю философию каибилей и звучит так: “Каибиль – машина-убийца, необходимая тогда, когда внешние силы или доктрины покушаются на родину или армию”. Никогда и ни по какой причине каибиль не должен расставаться со своим красным беретом, на котором красуется эмблема подразделения: альпинистский карабин, обозначающий единство и силу, внутри которого расположен кинжал (символ чести) с пятью выемками для пальцев на рукоятке – по числу чувств – и надпись “KAIBIL” заглавными желтыми буквами. На языке племени мамов “каибиль” означает “тот, кто обладает силой и хитростью двух тигров”. Это слово происходит от имени великого Каибиля Балама, короля мамов, который отважно сражался с испанскими конкистадорами в XVI веке, и в частности с войсками Гонсало де Альварадо. И именно эти боевые части, что с гордостью носили имя, бывшее символом военного противостояния майя конкистадорам, превратились в инструмент истребления их собственного народа. Извращая смысл легенды, сейчас это имя стало обозначением жестокости и террора.

“По прошествии восьми недель устраивается ужин. Огромные дымящиеся решетки грилей; огонь постоянно поддерживается, и в течение всей ночи на плиты бросают новые порции вырезки крокодила, игуаны и оленя. Есть также обычай силой захватить гватемальского министра обороны и кинуть его в заводь с крокодилами (даже если они за несколько километров оттуда: люди из правительства те еще трусы!). После этого ужина ты можешь носить эмблему каибилей. Кинжал красуется на черно-голубом фоне. Голубой – это день, каибили сражаются и на воде, и на небе. Черный – это тишина ночных вылазок. По диагонали проходит веревка – операции на суше. И, наконец, из кинжала вырывается огонь, который горит вечно. Это – свобода”.

Неподвижность Анхеля Мигеля внезапно прервал резкий жест. Он поднял руку и вытянул пальцы.

“Обоняние. Слух. Осязание. Зрение. Вкус”.

Пять чувств, которые идеальный каибиль должен развить и всегда держать наготове, чтобы выжить. И чтобы убивать.

“Единство и сила”.

Я смотрю на него. Он больше не каибиль, но у него в глазах все еще есть эта пустота. Повстречав каибиля, ты встречаешь не просто боевую машину. Имея дело с каибилем, ты имеешь дело с отсутствием. Это пугает больше всего. Хотя он едва дотягивает до метра шестидесяти пяти, Анхель Мигель смотрит на меня сверху вниз. Рассказ о подготовке и братстве оживил его гордость, и теперь она ясно читается во всем, подавляя меня и его девушку. У меня есть вопрос, и, возможно, настало время задать его, сейчас, когда мой собеседник чувствует себя столь неуязвимым.

“Что ты можешь рассказать о связях каибилей с наркоторговлей?”

“Международная амнистия” впервые отметила этот феномен в 2003 году в докладе, сообщавшем о нескольких десятках случаев участия военных и полицейских в наркоторговле – и это помимо таких преступлений, как угоны автомобилей, торговля детьми для нелегального усыновления и операций по “общественной чистке”. Все в том же 2003 году Вашингтон включил Гватемалу в список стран, недостаточно борющихся с наркотиками, так как в период с 2000 по 2002 год гватемальское правительство конфисковало в пять раз меньше кокаина, чем за предыдущие три года.

Если Анхель Мигель и почувствовал удар, он не подает виду. Я пытаюсь понять реакцию его девушки, но она все так же неподвижна, если не считать едва заметного переноса веса с одного каблука на другой. Я убеждаюсь в том, что она тоже должна была пройти курс подготовки, прежде чем начать с ним встречаться. Наконец Анхель Мигель открывает рот: “Единство и сила”, – повторяет он и снова замолкает. Мантры каибилей для него достаточно; я спрашиваю себя, не означает ли его обращение к этим словам, что мой вопрос открыл какую-то брешь. Я пытаюсь это понять.

“Правда ли, что некоторые бывшие бойцы сделали карьеру в мексиканских картелях?”

В последние годы мексиканские власти отмечают увеличение числа бывших каибилей и гватемальских военных, завербованных в местные криминальные организации. Последним использование бывших военных крайне выгодно, поскольку они получают на службу уже подготовленную молодежь, имеющую опыт, и могут не тратить время и деньги на их обучение. Бывший каибиль может оказаться полезным для картелей, так как отлично владеет оружием и привык нести службу в горах и в лесах. Бывший каибиль может выжить в очень тяжелых условиях и знает, как передвигаться и в Петене, на севере Гватемалы, и на юге Мексики – двух областях со схожими климатическими условиями. Ситуация вызывает еще большие опасения из-за демобилизации гватемальской армии, которая в последние годы уменьшилась с тридцати тысяч человек до пятнадцати. Многие солдаты вышли в отставку, получив компенсацию, но при этом остались без работы. Некоторые из них пошли на службу в частные военные компании и отправились за границу, например в Ирак, в качестве наемных солдат. А другие в конце концов влились в преступные ячейки.

Что-то зашевелилось. Анхель Мигель потирает большой палец указательным, как будто скручивает невидимую сигарету. В уголках его глаз появляются тонкие морщинки, которых я до этого не замечал. Его девушка тоже больше не кажется высеченной из одного куска камня. Она оглядывается и нервно морщит губы.

Своими вопросами я перевернул с ног на голову властные отношения, которые каждый каибиль должен поддерживать со своими подчиненными. Ведь вот я кто для Анхеля Мигеля: подчиненный, который обязан внимать словам старшего по званию и вдохновляться ими. Прежде чем назначить встречу и попрощаться со мной, Анхель Мигель озвучил мне по телефону список принципов, которые я изначально принял за чистейшую пропаганду, но сейчас его демонстративное сдержанное молчание дает мне понять, что то были правила и я не смог их соблюсти. Каибиль должен “заручиться уважением своих подчиненных, определять направление их усилий, прояснять цели, давать ощущение надежности, создавать единство между отрядами, быть образцом выдержки в любой момент, поддерживать в людях надежду, жертвовать собой ради победы”. Двумя простыми вопросами о прошлом и настоящем каибилей я не дал ему обработать и меня.

Жестокости учатся. Теперь я точно это знаю. Анхель Мигель перестал скручивать свою невидимую сигарету, и даже маленькие морщинки в уголках глаз разошлись и уступили место обычной гладкой коже с янтарным оттенком. Его обучение злу сгладило неровности от моих вопросов и вернуло ему уверенную принадлежность к братству по крови и по смерти.